11445
Пехотинцы

Анатолий Мережко: я дрался за Сталинград

— Меня зовут Мережко Анатолий Григорьевич.

— Как Вы восприняли начало войны?

— Мы все были заражены лозунгом, что «врага будем бить только на чужой территории, ни пяди своей земли не отдадим». Мало информации у нас было о техническом оснащении немецкой армии. Мы считали, что у нас вооружение чуть ли не первоклассное, не самое лучшее, и поэтому думали, что немцев мы ближайшее время расколотим.

— Я окончил училище в июне 1941 года и ехал в отпуск в Ростов. В вагоне ко мне подходят люди и говорят: «Товарищ лейтенант, началась война». Это было часов в девять утра. Я говорю: «Какая война? Ведь недавно было сообщение ТАСС, что у нас такие взаимоотношения с Германией и это провокации всё, все-все разговоры о войне». Приезжаю в Ростов, выхожу на площадь. Из репродуктора слышу, что в 12 часов будет передаваться правительственное сообщение. Выступает Молотов и говорит о войне. Я появился в военкомате, мне говорят: «Немедленно отправляйтесь в свою часть». А меня, как отличника учебы, оставили командовать взводом в училище. Я приезжаю в Майкоп, где мы располагались в лагерях, мне говорят: «Вам нужно ехать в Сочи, училище перебросили в Сочи для обороны Черноморского побережья и продолжения обучения оставшихся курсантов». И вот в Сочи я командовал взводом, занимал оборону побережья примерно километров десять.

Через восемь месяцев назначили заместителем командира роты. И у нас появились курсанты – командиры запаса из западных областей. После окончания обучения вызывает начальник училища и говорит: «Курсанты-выпускники просят, чтобы Вы их проводили на фронт». И мне пришлось вести их в Керчь. Приезжаем, станция Тоннельная такая есть, в эшелонах. Керчь сдана. Поселок запружен бегущими солдатами. Они рассказывали, как они переправлялись через Керченский этот самый пролив на Таманский полуостров. Буквально на плетнях, буквально на бревнах, буквально на мешках с сеном. В общем, кто как бежал со страшной силой. Мне пришлось ехать в Краснодар. А в Краснодаре в то время главкомом Юго-Западного направления был Будённый. Будённый мне и говорит: «Лейтенант, своих лейтенантов, чтобы никто не знал, отправляйте в Новороссийск. Из Новороссийска повезете их в Севастополь». И вот мне пришлось двести человек везти в Севастополь. Причем в море нас бомбили, торпедировали, но благополучно двести человек доставил в Севастополь. Там впервые познакомился с Крыловым, он был начальником штаба Отдельной Приморской армии, полковником. И с Петровым, который командовал Приморской армией. И оба – обаятельные люди, причем, кадровики. Спрашивают меня: «А Вы кем в училище?» Я говорю: «Я – заместитель командира роты». А они: «Слушай, оставайся у нас, станешь заместителем командира батальона, а то и командиром батальона». И я практически дал согласие, что остаюсь. Вызывает меня начальник отдела кадров. Ну расспросил, кто и что. А у меня жена была уже беременная. Он говорит: «Вот что, сынок, у тебя предписание привести и идти, возвращаться на Большую землю. Пока есть у тебя возможность, сегодня отходит лидер «Ташкент», уходи на нем, пока не поздно». И действительно, это был предпоследний поход этого самого «Ташкента», в следующий поход его немцы торпедировали и потопили.

— А когда началось отступление, было ощущение у Вас, что вы можете проиграть?

— Вы знаете, элемент безысходности какой-то, непонятности, почему мы отступаем, был. Что мы проиграем войну – такой мысли не было, особенно воспрянули после Московской битвы. Я Вам говорил, что 20-ти лет не было, а я уже вступил в партию. Может быть, это влияло в большой степени.

— Когда Вы попали на фронт?

— Летом 1942-го. Бои под Сталинградом начал я будучи командиром роты курсантов курсантского полка 17 июля 1942 года на станции Суровикино, куда было переброшено 2-е Орджоникидзевское военно-пехотное училище, преобразованное в курсантский полк и подчиненное 62-й армии. Для прикрытия разгрузки училища из эшелона была организована группа бойцов. Мы были слабо вооружены, для вооружения этой группы собирали оружие практически со всего батальона. И под моим командованием эта группа была выдвинута на западную окраину станицы Суровикино, сейчас город Суровикино. Только мы успели выйти на западную окраину, развернуться в боевой порядок, как вдали показались клубы пыли и группа немцев – несколько мотоциклистов и бронетранспортер с пехотой. Подпустили их метров на 500, мы были еще необстрелянные, немцев видели первый раз живыми на таком расстоянии, мы открыли огонь из пулеметов, может быть, несколько преждевременно. Но, короче говоря, несколько человек ссадили с мотоциклов, эта группа развернулась и ушла в степь. Этот первый бой воодушевил нас и не только нас, участников этого боя, а все училище. Решили, что мы, курсанты, можем бить немцев. А немцы, получив даже небольшой отпор, не приняв боя, моментально ретировались назад. И вот с этих пор начались наши бои с отходом к Дону. Затем между Доном и Волгой, в городе, училище уже в боях не участвовало. Ну это я несколько забежал вперед. В 1941 году сложилась такая сложная обстановка в стране и особенно в Красной армии, что не хватало оружия. Ведь все оружейные склады были на западе, а запад был оккупирован немцами, и практически все склады попали в руки немцев. Поэтому у училища постепенно начали отбирать оружие: винтовки, пулеметы, минометы, пушки, оставляя только минимально необходимое количество вооружения для обучения курсантов, для несения караульной службы. Я служил заместителем командира курсантской пулеметной роты. Так вот вместо девяти пулеметов в роте всего оставили один станковый пулемет «максим», один ручной пулемет, пять боевых винтовок для несения караульной службы, пять учебных винтовок для обучения рукопашному бою. Вот все вооружение, с которым мы прибыли в Суровикино. Правда, там, на станции, небольшую часть вооружения нам дали, но пришлось прибегнуть к такому методу вооружения: я взял человек пять курсантов поздоровее, в основном ростовчан (училище было переброшено с Северной Осетии. Поэтому укомплектовано было в большой степени курсантами местных национальностей – грузинами, осетинами, болгарами, дагестанцами, даже был один курд). Вышли на перекресток полевых дорог и начали останавливать небольшие группы бежавших из-под Харькова. Не бежавших, а еле плетущихся, совершенно потерянных солдат, красноармейцев, командиров. Если у них было оружие, то предлагали его сдать нам. Начинались перепалки. Ведь за явку на сборный пункт без оружия могли и расстрелять. Я вырывал лист из учебной тетради, где стояла печать учебного отдела училища. На этих листиках писал расписку, что в таком-то районе у красноармейца такого-то или там лейтенанта такого-то отобран карабин со штыком, винтовка с пятью патронами для вооружения курсантского полка. И многие даже с благодарностью отдавали оружие. Потому что идти 400 километров от Харькова до нашего рубежа, не имея ни питания, ни командования никакого, ни цели – это тяжело. Все были настолько угнетены и потеряны, что даже с радостью иногда отдавали это оружие. Вплоть до того, что мы однажды отобрали даже повозку с кабелем и телефонными аппаратами, которые нам потом пригодились. Потому что училище как таковое, преобразованное в полк, не имело штаба, практически роль штаба выполнял учебный отдел и строевой отдел училища и отдел кадров. Не было артиллерии. Было две-три пушки для изучения материальной части. Роты связи как таковой не было. Училище располагалось стационарно, пользуясь городской связью. Не было своего медико-санитарного пункта, потому что училище пользовалось гарнизонной поликлиникой. С нами пришло несколько медсестер, в основном жены офицеров. Абсолютно не было тыла. В училище курсантов обслуживали официантки, повара были гражданские, никаких полевых кухонь у нас не было. Было только три стрелковых батальона – по 500 с лишним слабо вооруженных человек. Главным оружием чуть ли не 30 % курсантов была саперная лопата.

Училище самостоятельно не воевало, а, как правило, раздавалось побатальонно, дивизиям первого эшелона 62-й армии. Мы выполняли роль арьергардов отступающих к Дону частей. Нас оставляли, как правило, на широком фронте. Мы целую ночь вели неприцельный огонь, чтобы обозначить рубеж обороны, показать, что оборона жива. А к утру отходили на очередной рубеж под бомбежкой авиации и под нажимом пехоты и танков противника. И так продолжалось почти еженощно и ежедневно. Иногда приходилось отходить буквально по сожженным, может быть и нашими солдатами, и немцами, созревшим хлебам пшеницы. И вот, когда это все горело, в этом дыму, пламени, выходили мы, буквально как негры – черные от копоти и пыли, в прожженной одежде. Это страшно. Еще страшнее было смотреть старикам, женщинам, детям в глаза, а мы отходили, еще раз повторяю, последние. Прямо говорили: «Сынки, вы нас бросаете на поругание немцам». Эти упреки выслушивать – буквально слезы на глаза наворачивались. Но ничем мы не могли действительно остановить немцев.

Но если вначале противник продвигался на 10 километров, то в конце концов дело дошло до 2-3 километров в сутки. Тем не менее давило над нами: «Ну почему мы все время отходим?» Казалось бы, мы отразили атаку немцев, нанесли им большие потери, подбили несколько танков, их атака захлебнулась, рубеж мы удержали. И вдруг приказ отходить. Иногда мы оставляли хорошо подготовленный, в инженерном отношении, рубеж, а отходили на 3-5 километров на восток, в чистое поле, где малыми лопатами долбили буквально каменную сталинградскую землю для того, чтобы выкопать окоп хотя бы для стрельбы с колена, чтобы хотя бы какое-то укрытие было от авиации. Причем авиация противника была главным бичом, она буквально издевалась над всем живым, что попадало в ее поле зрения. Обычно самолеты делали три захода. Первый – бомбили изрядно, второй заход – вели огонь из пулеметов и пушек по позиции и третий заход – просто снижались буквально до высоты нескольких метров. Ходили чуть ли не по головам, с ревом носясь над нашими позициями, морально подавляя звуком сирен, прижимая всех к земле. Были такие случаи, что они бросали вместо бомб колеса тракторов или комбайнов, бочки из-под горючего с пробитыми дырами. И эта масса летит с большой высоты, издает ужасающий звук, который буквально в землю вжимает. Ты ждешь необычайного какого-то взрыва, потому что звук сильно отличается от падения обычной бомбы, и вдруг падает колесо или бочка.

Нужно сказать, что у немцев очень хорошо было поставлено взаимодействие пехоты с авиацией, артиллерией и танками. Даже батальон немецкий мог в случае неудачной атаки на наши позиции вызывать эскадрилью самолетов, которая бомбила нас. Затем шел обстрел артиллерии, и затем повторялась атака с танками и пехотой. И вот отразим эти атаки, удержим позицию… А потом отходить на очередные рубежи очень обидно. Мы-то из окопов не видели обстановки. Почему нас отводят назад? А оказывается, на флангах 62-й армии немцы сосредоточили большие группировки своих войск и в конце концов окружили части 62-й армии в большой излучине Дона. Где-то к 10 августа они окружили шесть дивизий, то есть все дивизии первого эшелона 62-й армии на восточном берегу, и раздробили на мелкие группы. И вот эти мелкие группы или попали в плен, или были уничтожены. Немногим удалось выйти на восточный берег Дона. В частности командир 35-й гвардейской дивизииГлазков вывел за Дон 120 человек.

Надо еще сказать, что мы страшно страдали от отсутствия воды. Я помню, почему-то привезли водку в ящиках. Стоит в окопе водка белая, прозрачная, а ребята, нам нужна была бы вода. Так мы иногда водку меняли на воду! Пытались водку заливать в кожуха станковых пулеметов, но очень быстро выходили из строя сальники, закипала водка в кожухах, и пулеметы отказывали. Арьергарды отходили к станице последними, отходящая перед нами масса войск вычерпывала всю воду из колодцев до последней капли. Мы приходили, ведром выбирали ил, разливали ил по котелкам, ждали, пока над илом образуется небольшой слой воды. И вот этот слой воды по котелку раздавали по взводам, главным образом помазать губы, а потом ждали, когда, когда еще наберется воды, чтобы заправить пулеметы. В общем, безводица было самое-самое страшное для нас после авиации противника.

Еще хотелось один случай вспомнить: коровья, так называемая, атака. Однажды занимаем оборону на каком-то рубеже, вдруг идет стадо коров. Когда мы присмотрелись поближе, увидели, что за коровами идут немцы. Открыли огонь по коровам, все равно их сзади подгоняют. И вдруг кто-то говорит: «Вы знаете, что коровы боятся пожаров. Сейчас десять человек с бутылками с зажигательной смесью вперед, и на максимальном удалении от нас одновременно бросим бутылки, создадим огневую завесу, коровы повернутся и побегут назад». И так действительно и получилось, что десяток человек взяли по две-три бутылки с зажигательной смесью, одновременно бросили раз, второй раз. Пламя на 300-400 метров по фронту, коровы передние уперлись головами, развернулись и начали топтать немцев.

Когда мы с боями отошли к Дону, вышли из устья оврага в районе Калача на речной пляж, нас с нашей стороны обстреляли из пулеметов. Мы пытались показать, что мы свои, но не получалось. Я, донской казак, хорошо плавал. В конце концов командир батальона приказал за пилотку заложить удостоверение личности офицера и партийный билет, переплыть Дон и объяснить, что мы свои. Переплыл. Какой-то капитан. Объяснился я ему, показал удостоверение, нашлись у него лодки, они все угнали их уже на восточный берег. На лодках мы переправили своих раненых, тяжелое вооружение и впервые за почти месяц боев с 17-го июля, а это было где-то числа 8-9 августа, в хуторах в станицах Мариновка и Карповка мы поели горячей пищи, помылись. Представьте себе, мы завшивели страшно, а на 40-градусной жаре гимнастерки наши стали дубовыми, пропитавшись солью. В Карповке впервые увидели банно-прачечный комбинат. Женщины полуголые работали. Они нас научили, как бороться с этими вшами, продавливая швы одежды горячими камнями. Там мы простояли несколько дней, привели себя в порядок, и нас срочно перевели на внешний средний обвод обороны Сталинграда, в район Большой и Малой Россошки. С 10-го по 20-е число августа немцы были заняты уничтожением окруженных частей 62-й армии и активных действий по форсированию Дона не предпринимали. Поэтому мы привели себя в порядок в Карповке, в Мариновке.

— Сколько к этому времени оставалось людей в полку?

— Отходя на очередные позиции, если это был только планомерный отход, там после отражения атаки мы иногда успевали похоронить своих погибших товарищей, в основном используя для этого воронки от бомб и снарядов. И единственным памятником, который мы могли поставить на могиле курсанта, это была каска. Голая выжженная степь, не найдешь даже кола для того, чтоб поставить на могиле, обозначить. Просто каска и жидкий залп огня, потому что очень экономили патроны. А часто отходили и оставляли своих убитых непохороненными на земле, захваченной немцами. В Карповку из 120-ти человек пришло примерно 90.

В двадцатых числах августа нас отвели на средний обвод обороны. 22-го немцы в районе Песковатки форсировали Дон. 23 августа был самый страшный день не только для Сталинграда. На рассвете, часа в четыре, видим, возвращаются с задания четыре наших ТБ-3. Видимо, бомбили, может быть, аэродромы в районе Миллерово или Тацинской, может еще что-то, я не знаю. Появляются два «мессершмитта». Один бьет головной ТБ-3, второй бьет хвостовой, делают разворот, круг, опять пикируют, бьют средних два. И на протяжении десяти километров где-то в степи мы видим четыре колоссальных костра от этих сбитых самолетов. Несколько человек из экипажей выпрыгнули из этих самолетов на парашютах. Немцы после того, как сбили эти самолеты, начали расстреливать парашютистов. Мы смотрели, и, Вы знаете, такая злоба, такая ненависть была, что готовы были глотку рвать немцам зубами. Но близок локоть, но не укусишь. Ничем мы этим беднягам-летчикам помочь не могли.

А чуть позже раздался гул в степи, и ринулась масса танков противника. Это 14-й танковый корпус противника с плацдарма, который они захватили накануне, прорвал оборону двух наших малочисленных дивизий. Не встречая никакого сопротивления, буквально парадным маршем двинулся на Сталинград. На острие удара этого корпуса оказался наш правофланговый курсантский батальон. Небольшое количество танков отсоединилось от этой парадной колонны и буквально раздавило всех, кто там был. У нас не было средств настоящей борьбы с танками, только два-три ружья противотанковых в роте, а основное оружие – противотанковая граната и бутылка с зажигательной смесью. И вот, танки приходили на окоп или на траншею, разворачивались на одной гусенице и хоронили живьем курсантов в этих траншеях. Мы смотрели на этот бой примерно с километра-полутора и ничем не могли помочь, сжимали в руках эту бутылку, эту гранату, но на полтора километра ее не бросишь. Буквально все курсанты высыпали наверх, и все рыдали. Не плакали, а рыдали от бессилия, видя как гибнут товарищи, и мы ничем не можем помочь. И видели этот парадный строй танков, двигавшихся в направлении Сталинграда.

Где-то часов в 16 появилась армада самолетов, причем шли в несколько ярусов в направлении Сталинграда. Началась бомбежка города. Мы прекрасно знали, что в Сталинграде находится, помимо самого местного населения, большое количество эвакуированных с Украины, и даже из Ленинграда. И мы, находясь в районе Большой Россошки, это примерно в 45 километрах восточнее Сталинграда, наблюдали эту бомбежку и клубы горящей нефти, черного дыма, поднимавшиеся на несколько километров в небо. Стояла чудесная светлая погода, жаркий день, август, ночью – сплошное зарево над Сталинградом.

Вот много говорят о приказе 227, я немножко возвращусь назад, и скажу о заградотрядах. Мы их не видели. Для нас заградотрядом был горящий Сталинград или те деревни, те станицы, которые мы оставляли. И плачущие люди – вот для нас что было заградотрядом.

Приказ вышел 27-28 июля, и где-то в эти же дни был зачитан нам. Мы, курсанты, его восприняли как лекарство от постоянных отступлений. Нам надоело отходить, мы бьем немцев и вдруг отходим. Как же так? Ну приказ в конце концов ставит преграду этому, значит, наш отход прекратится. И тем не менее отходы продолжались, были разговоры о том, что приказ очень строгий, было создано большое количество заградотрядов, все это так. Но дело в том, что нужно было прекратить ту панику, которой были охвачены практически все части. Тем более не дай Бог, если они поучаствовали в Харьковской операции. Они настолько были напуганы не только пехотой, танками, авиацией, просто при одном слове «немец»… Не только танки, не только обход, окружение, а просто «немец» – уже готовы были бежать. И приказ этот ставил все на свое место. Кстати говоря, на Сталинградском, Донском, Юго-Западном фронте было организовано несколько десятков заградотрядов. Их действия я ни разу не видел. Задержали они, эти отряды, более 130 тысяч бежавших из своих частей солдат, красноармейцев и командиров. Причем всего было расстреляно, по данным НКВД, которые были опубликованы, 1200 человек. По приговору трибунала или паникеров на поле боя – 1200 человек. Более 130 тысяч были направлены вновь в войска. Целая армия бежала, а они были вновь возвращены.

— У Вас перебежчиков не было в полку?

— Вот вспомнил один случай. Немцы над нашими позициями бросали листовки с пропуском – нарисовано окружение, выход и написано: «Сталинские дьяволята, бейте своих командиров, сдавайтесь, не то вы будете все уничтожены». И в один из дней находились наши позиции друг от друга метров на триста. Вдруг немцы объявляют в громкоговоритель: «Смотрите, что с вами будет, если вы не сдадитесь». Смотрим, выводят на бруствер полураздетых пять человек и расстреливают на наших глазах. Ну здесь без команды мы открыли из винтовок и ПТР огонь… Я, во всяком случае, на своей родине не знаю, чтобы кто-то перешел к немцам. Дело другое, что при отходе многие приставали к другим частям, потому что настолько плохое было управление войсками, настолько плохо был организован отход на очередные рубежи, что перемешивание частей было страшнейшее. Больше того, я скажу, что вот я, как командир роты, не имел топографической карты. Представьте себе: вести бой, не имея топографической карты, не зная, куда ты… Говорят: «Будешь отходить на восток», – и дают ориентиры. Иногда командир батальона на листике рисовал схему.

23 число в конце концов кончилось. 24-го нас ориентируют, что вместе с 35-й гвардейской дивизией, вновь подошедшей на это направление, мы будем контратаковать немцев с целью перерезать этот 8-километровый коридор, который образовал 14-й танковый корпус, прорвавшийся на северной окраине Сталинграда к Сталинградскому тракторному заводу. С юга будет атаковать одна группа, с севера другая группа, и мы соединимся и перережем. Но, Вы знаете, ни артиллерийской подготовки, ни авиационной подготовки для обеспечения вот этой атаки 35-й дивизии и нашего курсантского полка проведено не было. Практически даже разведки как следует не было проведено. Мы атаковали практически вслепую, перерезали коридор, понесли колоссальные потери. Но через два дня немцы подтянули дополнительные силы, отбросили нас, и это был последний, пожалуй, бой курсантского полка Орджоникидзевского военно-пехотного училища. Потом Лопатин говорит: «Довольно им воевать рядовыми, у нас не хватает командиров взводов, нужно их выводить за Волгу, выпускать и присваивать звания лейтенантов, давать им командовать взводами». Действительно за Волгу вышли из более полутора тысяч человек всего-навсего 250, курсантов из них – 120 человек, среди них Пётр Болото, который стал Героем Советского Союза. Ему присвоили звание младшего лейтенанта, а 120 курсантам – звание лейтенантов. И все они были назначены командирами взводов, командирами рот в войска 62-й армии. На этом боевые действия курсантского полка закончились. А с Петром Болото было так. После боя мы занимали оборону в степи. И вдруг видим, движется группа из четырех человек. Рассмотрели – свои, идут с противотанковым ружьем. По нему и определили, что это свои. Выходят к нам, Пётр рассказывает: «Вот мы, четыре человека с двумя противотанковыми ружьями, практически целый день оборонялись, отразили несколько атак танков противника, до 30-ти танков нас атаковало, из них мы уничтожили 15 танков двумя противотанковыми оружиями». Мы отнеслись с полным недоверием к этому рассказу. И я не знаю, чем-то я ему приглянулся, чем-то он мне приглянулся, я ему говорю: «Знаешь что, друг, оставайся-ка здесь». А три других его друга-товарища говорят: «А мы пойдем искать части своей дивизии». Я ему говорю, что их 33-я гвардейская дивизия практически вся погибла на восточном берегу. Три человека ушли, а он у нас остался старшиной. Подтверждением этого боя стал указ о присвоении Петру Болото, как командиру этой группы, Героя Советского Союза, а трех его товарищей наградили орденами…

После выпуска училища нас вначале зачислили в резерв армии, а затем распределили группами по отделам штаба. И я попал офицером связи в оперативный отдел. Вот Крылов так пишет об этом: «Передо мной в один из трудных октябрьских дней – старший лейтенант Анатолий Мережко. Небольшого роста, худенький, так предстал передо мной. Худенький, с медалью «За отвагу» на пропотевшей, пропыленной гимнастерке. Медаль он заслужил в боях у Дона, командуя пулеметной ротой курсантского полка. А в штаб армии был взят совсем недавно и мне докладывал, впервые, не помню, на какой участок обороны, в какую дивизию он посылался. Запомнилось, однако, с какой уверенностью излагал он установленные им факты, детали обстановки, чувствовалось, что за точность своего доклада 20-летний лейтенант готов отвечать головой. А чего стоило в тот день подробно выяснить положение дел на многих участках фронта, да и донести добытые сведения до КП армии, – я знал. И как-то сразу поверилось в нового, самого молодого работника оперативного отдела. И он стал под стать другим, уже испытанным офицерам. Не время было давать волю чувствам. Я не обнял и не расцеловал этого отважного парня, просто пожал ему руку, налил немного водки с припрятанной для особых случаев бутылки, дал бутерброд из своего завтрака и сказал: "Подкрепись вот, разрешаю два часа поспать, скоро потребуешься опять"». Вот так знакомство у меня произошло с Крыловым. Уже за Доном я заслужил медаль «За отвагу». А позже получил за Сталинград и орден Красной звезды.

— Когда вы переправились на правый берег?

— 25-го августа мы были в последнем этом бою, постепенно отходили еще к городу. На левый берег Волги где-то мы переправились 8-10 сентября. А вернулись обратно в октябре. В начале месяца, когда немцы перенесли главный удар с центральной части города, где положение спасла 13-я гвардейская дивизия. Получив хороший отпор, немцы перенесли свой главный удар на северные скаты Мамаева кургана и на заводскую часть города. Прежде всего – это «Красный октябрь», «Баррикады» и СТЗ. Но с севера СТЗ был блокирован 14-м танковым корпусом, и он отрезал от армии группу Горохова у Спартановки. И он пытался взять тракторный завод ударом с севера. На южных берегах реки Мечётки стояла наша оборона: учебный танковый батальон, который на тракторном заводе формировался, рабочие истребительные батальоны, полк десятой дивизии НКВД – они обороняли северную часть тракторного завода. Мне досталось направление в основном на тракторный завод. Много раз довелось встречаться с такими прославленными командирами – Жолудевым, Гурьевым, Гуртьевым. Особенно мне запомнился очень смелый и скромный человек Смехотворов, командир 193-й дивизии, которая состояла из моряков-североморцев и какого-то курсантского училища. Эта дивизия очень стойко дралась на заводах, отстаивала заводы, и она практически была отрезанным соседом от острова Людникова. 138-я дивизия переправилась вначале одним полком, оттеснила противника между заводами «Красный октябрь и «Баррикады», и затем противник 14 ноября отрезал дивизию с трех сторон. Окружил слева, справа и с фронта, а сзади была Волга. И вот дивизия после бомбежек, после боев, всего было 500 человек, занимала по фронту 500 метров и в глубину 700 метров. Были случаи, когда отдельные автоматчики прорывались в центр обороны этой дивизии, этого плацдарма, выходили к дому, где находился командный пункт Людникова. Людников пробыл в обороне 100 суток, и так немцы и не смогли до конца капитуляции плацдарм этот ликвидировать.

— Вы знаете, я должен сказать о сталинградском духе. Это особая аура. Во-первых, сам командующий Чуйков – смелый человек, грамотный человек. Человек, не придерживающийся буквы устава, а все время мыслящий и ищущий новых форм ведения боевых действий. Под стать ему был член Военного Совета Гуров. Спокойный, выдержанный, кстати говоря, после окружения под Харьковом он был понижен в должности. Там был членом Военного Совета фронта, а здесь стал членом Военного Совета армии. И еще более спокойный был Крылов, начальник штаба. Это герой Одессы, герой Севастополя и герой Сталинграда. Вот эта троица воодушевляла, то есть обозначала собой такую монолитную уверенность в победе, их уверенность передавалась командирам дивизии, и все видели, что буквально в боевых порядках находится Военный Совет. Чуйков не уходит на левый берег Волги – не уходили и командиры дивизий. Командный пункт Чуйкова в 1200, иногда 800 метрах от переднего края. В то время, когда Паулюс (его командующим армией называли, но у него практически фронт под командованием находился) сидел в станице Голубинской, в 120 километрах от Сталинграда. Все командиры дивизий немецких находились в 20-25 километрах от Сталинграда. А Чуйков – в самой гуще этого боя. Это во-первых. Во-вторых у всех накопилась не только ненависть, а такая злость. Начиная от рядового и кончая командиром любого ранга, такая злость: «До каких же пор нас будут бить? Почему мы не можем дать сдачи?» Люди шли на самопожертвование, чтобы только остановить немцев. Самопожертвование, может быть, не совсем правильно. Но дело в том, что шли на любой риск, но только любыми силами и средствами остановить немцев.

Анатолий Мережко (крайний справа) вместе со своим начальником Василием Чуйковым (второй слева)

В армии независимо от политических органов прошла волна комсомольских собраний, в результате которых принимались решения, что для комсомольца единственным оправданием оставления оборонительной позиции будет являться смерть. Поэтому все стояли, что называется, насмерть. И вот дом Павлова. Ведь он оборонялся 58 дней небольшой группой. Там захватили его три человека во главе с Павловым, а потом пришел лейтенант Афанасьев со своим взводом, там укрепились. Ну во всяком случае где-то два взвода обороняли этот дом 58 дней.

— Какое было Ваше личное ощущение от нахождения в Сталинграде?

— И в лучших мыслях нельзя было думать, что ты выживешь. Потому что смерть ежесекундно тебя подстерегала. Ну, представьте себе, что такое три тысячи самолетовылетов на заводскую часть? Три тысячи самолетовылетов на ограниченное по глубине пространство. Представьте себе взрыв тонной бомбы. Разлетались цеха в разные стороны, стены рушились, заводские трубы рушились. Кстати говоря, на заводе «Баррикады» было 13 труб, к концу боев осталась всего одна труба. Ну там сидел наш наблюдатель, который корректировал огонь артиллерии. Вот это аура – во что бы то ни стало отстоять. Приказ нарисовал ужасающую картину, в которой оказалась наша армия, наша Родина и наш народ. И там, Вы знаете, сам подвиг не считался за подвиг, это считалась обычная рядовая работа. Если солдат, обороняя дом, оставался один, но у него был пулемет, противотанковое ружье, винтовка, он бегал от одного вида вооружения к другому, стрелял, оборонял этот дом один.

Вся, Вы понимаете, вся тактика Чуйкова свелась к ведению ближнего боя. Если немцы нас гнали в степи своей волной танков, нависшей над головами авиацией и пехотой. Буквально как морская волна: она, натыкаясь на молы, сразу утихомиривается. Так и здесь получалось: когда они вошли в развалины города, то они начали бояться. Немец привык воевать, чтоб у него слева, справа был обеспечен фланг, а тактика, которую насаждал Чуйков и которая привилась в армии, – штурмовая группа. В ее состав входила штурмовая подгруппа – это несколько человек, вооруженных легким оружием, в основном гранатами, автоматами, ножами, саперными лопатами; подгруппа закрепления, которая врывалась в объект. Она более многочисленная и имела тяжелое вооружение – станковые пулеметы, ручные пулеметы, противотанковые ружья, а иногда даже орудие. Третья подгруппа – обеспечения, которая обычно состояла из артиллеристов, химиков-огнемечиков, которые обеспечивали фланги, чтобы эту штурмовую группу немцы не контратаковали с флангов. Они своим огнем отсекали, как бы оберегали эту группу с флангов. И, наконец, резерв. Вот из четырех таких подразделений состояла настоящая штурмовая группа, которая участвовала и в так называемой активной обороне. Мы все время контратаковали. Немцам не давали отдыха, особенно ночью. Немцы и в степи боялись ночного боя, а тем более в городе. Они так ночным боем и не овладели как следует. А мы, наши солдаты, очень полюбили ночной бой.

Для того чтобы обезопасить свои части от ударов артиллерии и авиации, Чуйков приказал сближаться с противником на максимально короткое расстояние, на бросок гранаты. В этом случае немцы не могли бомбить наши боевые порядки, боясь поразить своих. Не могли обстреливать артиллерией, минометами. С одной стороны, это сближение с противником на 30-40 метров обеспечивало возможность наносить загущенным боевым порядкам немцев больший урон, чем они нашим одиночным бойцам, а с другой, наши тыловые структуры, скажем, штабы батальонов, штабы полков, расположенные несколько глубже, чем передний край, несли большие потери, чем вот эти, передовые части, находившиеся в непосредственной близости от противника. Ведь дело доходило до того, что наши умельцы забрасывали немцев немецкими же гранатами. Немцы бросали гранату из своего окопа, она залетала в наш окоп, наш нерастерявшийся боец брал эту гранату (а граната у немцев на длинной ручке была), швырял ее назад, к немцам. Она долетала туда, и только там она взрывалась. Потому что у них время горения запала было девять секунд примерно. А наша граната – три-четыре-пять. И наши даже так делали: выдергивали чеку и считали «раз-два-три», потом бросали гранату. И только она долетает до окопа немцев и сразу взрывается, уже у него времени подхватить нашу гранату и возвратить ее назад к нам не было.

— Скажите, Ваш боевой день из чего складывался? Как начинался и как заканчивался?

— Никакого распорядка там не было. Единственное, что всегда хотелось – спать. Потому что связь работала отвратительно. И не только потому, что связь плохая или плохо работали связисты, она непрерывно рвалась от этой бомбежки, от этих обстрелов, от движения танков немецких. И поэтому все управление строилось практически на посылке офицеров связи, особенно в острые моменты боя. Скажем, вот в начале атаки заводского района 14 октября все управление нарушено было. Больше того, наши радиосредства были не на высоком техническом уровне, и командиры просто боялись пользоваться радиостанциями. Немцы быстро засекали эту станцию и туда производили артиллерийский, или минометный, или авиационный налет. Обязательно. Или выходили на эту волну и вмешивались в разговор настолько, что передать какое-либо распоряжение или получить какие-то сведения было невозможно. Все время они забивали, причем забивали не глушилками какими-то, а просто речевое забивание. Болтали на немецком языке так, что невозможно было понять, о чем мы друг с другом говорим. Кто-то третий вмешивается и мешает нам.

— Где располагался штаб Чуйкова?

— Штаб Чуйкова располагался в последнее время на юго-восточной окраине завода «Баррикады». Там был когда-то командный пункт Сараева – это командир десятой дивизии, там, после Царицы... После Царицы – Мамаев курган. После Мамаева кургана – заводская часть. А потом отход на берег реки. И вот, как ласточкины гнезда, в отвесном берегу Волги были сделаны пещеры. Для командования высокого – поглубже и выбирали потолще над головой. А для остальных хотя бы пещера такая, чтобы можно было от ветра укрыться, кое у кого просто палаткой завешено было там, какой-то дымокурный костерчик. А у начальства печи-буржуйки топились. И широко использовались подвалы, особенно в каменных зданиях хорошие подвалы. Ну эти подвалы, как правило, занимали такие – до командира дивизии. Но командиры дивизии старались построить и хорошие блиндажи. А командир полка, командир батальона, командир роты в боевых порядках располагались в подвалах. В подвалах располагались медико-санитарные службы, или там собирали раненых, там же были пункты питания. Вплоть до того, что даже баньки строились в этих подвалах, где солдатам можно было помыться зимой.

— Куда опаснее всего было ходить?

— Опаснее всего было ходить в заводскую часть. У меня был такой случай. Возвращался я с автоматчиком, уже выполнив задание, на командный пункт. И, видимо, ночью сбился где-то с пути. А, Вы знаете, заводская часть, помимо того, что здесь были разрушены большие металлические конструкции, завалены дворы и трубы развалены, была вся заставлена железнодорожными составами, разбитыми вагонами, и платформами, и заводскими ветками. И вот где-то я сбился с пути и автоматчику говорю: «Какие-то там тени мелькают, давай-ка, друг, присмотримся. Ложись ты под одно колесо, я под другое, посмотрим, что такое». Немцы. Мы открыли по ним огонь, они по нам. Нас двое, а их человек, наверное, шесть-семь, в темноте не видно. Но, в общем, ведем огонь и уже переговариваемся. Я говорю: «В случае чего последняя граната моя». И вот, Вы знаете, такое состояние, что вот-вот все кончится. И вдруг сзади: «Полундра! В Бога! В креста!» Мы не можем понять, в чем дело. Через некоторое время выходят моряки: «Ну, старлей, спасибо». Я говорю: «Вам спасибо». А он: «Нам нужно было идти в разведку, а здесь ты нам подставил этих самых языков. Вот там несколько языков уложили, а двух взяли – одного раненого, одного живого. Нам не нужно идти ни разминировать ни свои минные поля, ни немцев, ни брать там языка, здесь уже готовый язык». Тяжело было пробираться на остров Людникова, очень тяжело. Всего – перешеечек, который отделял южный фланг острова от основных сил армии. Всего там 600 метров было, но преодолеть его было невозможно. Немцы не давали на лодках, скажем, приблизиться к берегу. В лучшем случае ночью и то под огнем. Хорошо, когда на бронекатерах туда подходили. Но когда пошла шуга, а потом большие льдины, связь с левым берегом практически прекратилась. Настали голодные дни. Голодные дни и в отношении пополнения личного состава, и в отношении питания, и, самое главное, в отношении боеприпасов. И скапливалось большое количество раненых. По три-четыре дня не могли раненых вывезти на левый берег, катера уже не пробивались через этот лед. Были наведены два штурмовых мостика с основного берега на остров Зайцева, сейчас он затоплен, кстати говоря. А посредине Волги был такой остров Зайцевский. Довольно большой – от левого берега его отделяла протока... И в эту протоку вошла колоссальная льдина. И она закраинами зацепилась за берег, и образовался ледяной мост. Немцы старались бомбить, обстреливать, чтобы его разрушить. Все равно, пользуясь этим самым мостом, с берега переходили на Зайцевский остров, а там – на левый берег Волги. Это уже немножко выручало, и несколько дышать было полегче. Причем Чуйков так говорил: «Лучше сходить три раза в атаку на земле, чем один раз переправиться через Волгу». Немцы обстреливали мельчайшие суда, не только корабли или речные пароходики, которые тоже использовались для сообщения, но и лодки.

— Скажите, а вот Вы говорите – голодные времена. А вообще чем питались в это время? Что было?

— Сухари. Вплоть до того, что сухари сбрасывали в мешках с У-2. И не всегда эти мешки попадали, к сожалению, к нам, иногда к немцам. И точно так, как и немцы в свое время пытались 14-й корпус обеспечивать по воздуху, многое из того, что предназначалось для немцев, попадало, наоборот, к нам. Самое страшное было для курящих – доставка махорки. В Сталинграде обычные, привычные в мирной жизни вещи теряли свою цену. Вот такой пример. Иногда лист газеты стоил гораздо больше, чем любая купюра. Из бумажных денег не свернешь цигарку, а здесь можно оторвать кусок, свернуть цигарку или козью ножку и курить. Баснословно ценились граммофоны, патефоны. Пластинка, если одна была, оберегалась больше даже, чем гранаты. Иголка – на вес золота, больше, чем на вес золота шла. Ее, беднягу, затачивали настолько, что уже там оставалось буквально еле-еле-еле. И особым спросом пользовалась пластинка. Вот участок обороны в 50 километрах. Помните, тогда «Катюша» – знаменитая песня. И дело доходило до того, что, когда нашим хотелось, чтобы какая-то передышка, заводили эту пластинку. Немцы прекращали огонь, прислушивались, начинали подпевать на своих гармошках или просто слушать. Заканчивается пластинка, кричат: «Русь, еще давай! Русь, еще давай!» Еще раз прокручивают.

— Что можете сказать про Чуйкова? О нем принято говорить сейчас, что противоречивая фигура.

— Разве есть фигуры непротиворечивые? Вот в этой самой фотографии все существо Чуйкова: русский, размашистый характер. Он был смел, находчив. Доступен для солдат, и в то же самое время была свойственна ему грубость. Но даже Рокоссовский пишет, что только такой человек, как Чуйков, мог отстоять Сталинград. О нем можно говорить очень много. Ну вот даже его ведение. Если немцы не могли никак приспособиться к ведению городского боя, то он все время искал способы ведения городского боя. Вот эта самая штурмовая группа. Ведь это его порождение. Ближний бой – его порождение, ночной бой – его порождение. Активная оборона, то есть не обороняйся, а контратакуй непрерывно, малыми силами, но контратакуй, не давай немцу покоя, не давай уверенности, что он здесь хозяин – это его … Все это передавалось до конца.

Василий Иванович Чуйков

— Как воспринялось контрнаступление 19 ноября?

— Может быть, командование раньше, а мы, офицеры, узнали часов в 12 ночи 18-го, что 19-го переходим в контрнаступление. 19-го числа был промозглый такой день. Туман большой, небольшой мороз, неприятная погода. Сколько мы ни слушали, ничего не услыхали. Потому что это все же на севере было, далеко от Сталинграда. Но здесь одна характерная деталь: 18-го числа штаб Паулюса отдает приказ войскам, находящимся в Сталинграде, 19-го числа вести разведывательные поиски на всем фронте обороны армии. То есть они еще не догадывались, что 19-го на них обрушится такая масса огня и такая сила удара. 20-го числа началось наступление Сталинградского фронта из озер Цаца и Барманцак. Мы артиллерийский огонь слыхали. У нас здесь парадокс такой был: то мы старались немца не пустить к себе, били, а сейчас старались уцепиться, чтоб он от нас не ушел, чтобы он не вывел свои части для контрудара по флангам наступающих войск. Был приказ 62-й, 64-й армии максимально приковать к себе противника для того, чтобы меньше сил он вывел, особенно танковых частей, для нанесения контрудара по флангу. Так что если для нас с 14 по 19 ноября более или менее спокойная была обстановка, уже немцы выдохлись – и ленивая стрельба была, и все прочее, то 19-го начались опять активные действия, чтобы не дать немцам оторваться от нас.

— Еще одна характерная черта: если наступающие войска с севера, с запада на восток, на Сталинград, брали в день пленных по тысяче человек, то нам доставалось десяток-полтора. Боялись сдаваться сталинградцам, была пущена такая пропаганда, что сталинградцы обязательно всех пленных расстреляют. Мол, они настолько озлоблены, что будут расстреливать. И нам только доставались те, которых мы вытаскивали из подвалов, блиндажей, и сами переходить боялись. И только-только второго февраля начали появляться немцы с белыми флагами.

— Как второе число начиналось? Какое оно вообще для Вас было?

— Второе число. Во-первых, массовая сдача пленных. Уже мы знали, что Паулюс пленен. В ходе операции «Кольцо» разрезали окруженных немцев на два котла. Южный котел, куда входил и штаб Паулюса, и он сам, капитулировал 31-го, а северный, заводской части района, как раз, где шли ожесточенные бои, которые возглавлял командир корпуса Штрекер – такой немецкий генерал, сопротивлялся до второго числа. Когда подошли практически вплотную войска Донского фронта, уже Рокоссовский командовал, тогда они начали сдаваться нам. Второго числа в 12 часов мы стояли на высоком откосе берега Волги и смотрели, как колонны немцев через реку тянутся в бескрайние степи. И причем, знаете, несмотря на то, что вот такая злоба, такая ненависть к ним была, когда посмотрели на этих обмороженных, изможденных голодом, легко одетых немцев, тут аж жалко их было. Как же вы, сволочи держались в таком состоянии?! Стоя на берегу Волги второго числа, я решил, что доживу до конца войны. Что характерно еще для нас, для сталинградцев, что если не наша армия захватила Паулюса, то капитуляция Берлинского гарнизона проходила на командном пункте Чуйкова. Говорили, что мы дойдем до Берлина и уничтожим в логове этого фашистского зверя. Так и получилось.

— Как зародилось снайперское движение и как развивалось?

— Вы знаете, не снайперского движения там не могло быть. Почему? Потому что пришло много сибирских дивизий и большое внимание снайперскому движению уделял сам Чуйков. И не только Чуйков, а командир 284-й дивизии Батюк, откуда был Зайцев. У него даже проводилось специальное совещание снайперов. И снайперское движение охватило настолько армию, что в армии было до тысячи снайперов. По некоторым подсчетам, они уничтожили до 30 тысяч немцев в общем. Зайцев обучал. Их так и называли – «зайчата». Медведев – был такой снайпер тоже, после Зайцева на втором месте по количеству уничтоженных немцев, «медвежат». Пассар – был такой якут. Тот вообще отличался исключительной выдержкой, исключительным спокойствием. Он тоже добил немало немцев. Большое движение в снайперском деле приняли женщины. Кстати, выдержка у женщин тоже очень большая, очень много женщин было снайперов.

— Как хоронили погибших?

— Никак практически. Тем более зима. Трупы коченели, не разлагались еще. Еще в сентябре, жара тогда, старались как-то и своих присыпать, и немцев. И немцам дать собрать своих. У немцев, кстати говоря, похоронные команды с самого начала были, а у нас уже потом они появились, было не до этого. И вот разлагались эти трупы, когда они мешали, когда дышать нечем, тогда уже принимались меры, чтобы как-то захоронить свои трупы и немцев. А когда морозы начались, собственно, только можно было стаскивать трупы в большие воронки и присыпать снегом и землей, вот все похороны. И не до этого было. Дело в том, что, если только ослаблялся где-то на два-три человека участок обороны, немцы моментально этим пользовались. И мы этим пользовались у немцев.

— Что Вы можете сказать о Фёдоре Смехотворове?

— Несколько раз с ним встречался. Весьма смелый человек, но весьма скромный. Грамотный человек. Он сказал, что его дивизия состояла из моряков и курсантов, дралась она героически. В большой степени удержание берега у «Октября», даже у «Баррикад», зависело от дивизии Смехотворова. Дивизия Горишного там, дивизия Гурьева, Гуртьева… Ну дивизия Смехотворова пришла несколько позже, она была более полнокровной, поэтому в большой степени оборона держалась вот на этой вот дивизии. Потом появилась последняя, к нам пришла 45-я дивизия Соколова, которая уже окончательно подкрепила эту оборону.

— Какое Ваше отношение к Сталину тогда и сейчас?

— Если сказать честно, мое отношение к Сталину резко не изменилось. Тогда, хотя многие писаки опровергают, мы шли в атаки с лозунгом «За Родину, за Сталина». Не раз поднимались в контратаки и атаки с лозунгом «За родину, за Сталина», «Ура! Вперед!». Ну потом и в Бога, и в Спасителя, и все прочее. И сейчас я считаю его величайшим человеком. История когда-либо рассудит. Величайшие люди все допускали какие-то ошибки. Я не говорю, что он без ошибок или что нужно преклоняться перед тем, как он провел коллективизацию, чистку армии, никак нельзя это простить.

— Как Вы относились к Адольфу Гитлеру перед войной?

— Я о нем как-то тогда даже не задумывался много. Дело в том, что после войны мне довелось служить в Германии, в группе войск Германии, и много разговаривать с немцами. И не только с теми, которые уже служили в армии ГДР, или просто служащими, а с простыми рабочими. Многие о нем отзывались так: «Он для нас устроил богатейшую жизнь». Ну, Вы знаете, в каком состоянии он принял страну и с чего он начал. Он начал со строительства дорог, аэродромов и военных городков. Причем для строительства дорог, как это ни странно, потребовалось какое-то количество лопат. Не какое-то, а большое количество лопат. Начала потихоньку развиваться металлургия. Потребовалось большое количество подвод, обод для колес. Мне немцы говорили, что он с этого начал и постепенно довел страну до уровня довольно обеспеченного. А когда началась война и начался грабеж не только европейских стран, но и потом Украины и Белоруси, они все зажили, конечно. Все боготворили немцы. Потом, помимо посылок, эшелонами шло наше зерно, наше масло, наше молоко, наше мясо. Ведь немцы во время войны жили лучше, чем после войны или до войны.

— Спасибо Вам большое.

Интервью: А. Драбкин
Лит.обработка: Н. Мигаль

Наградные листы

Рекомендуем

Ильинский рубеж. Подвиг подольских курсантов

Фотоальбом, рассказывающий об одном из ключевых эпизодов обороны Москвы в октябре 1941 года, когда на пути надвигающийся на столицу фашистской армады живым щитом встали курсанты Подольских военных училищ. Уникальные снимки, сделанные фронтовыми корреспондентами на месте боев, а также рассекреченные архивные документы детально воспроизводят сражение на Ильинском рубеже. Автор, известный историк и публицист Артем Драбкин подробно восстанавливает хронологию тех дней, вызывает к жизни имена забытых ...

Альбом Московской барышни

«Альбом Московской барышни» — заметки, размышления, стихи и мечты Жанны Гречухи с 12 марта по 28 августа, 170 дней одного, 2013, года.

Штурмовики

"Самолеты Ил-2 нужны нашей Красной Армии как хлеб, как воздух" - эти слова И.В. Сталина, прозвучавшие в 1941 году, оставались актуальны до самого конца войны. Задачи, ставившиеся перед штурмовыми авиаполками, были настолько сложными, что согласно приказу Сталина в 1941 г. летчикам-штурмовикам звание Героя Советского Союза присваивалось за 10 боевых вылетов. Их еще надо было совершить, ведь потери "илов" были вдвое выше, чем у истребителей. Любая штурмовка проводилась под ожес...

Воспоминания: Пехотинцы

Показать Ещё

Комментарии

comments powered by Disqus