Вайцман Моисей Файвелевич

Опубликовано 21 августа 2010 года

10251 0

М.В. - Родился в 1922 году в городе Вильнюсе, входившем в то время в состав Польши. Мой отец, кожевенник по специальности, умер еще до войны, оставив после себя трех сыновей. Мама работала портнихой. Я до 1939 года успел проучиться два года в механическом техникуме.

Вильнюс был большим культурным городом, в котором проживали 80.000 евреев, 60.000 поляков, тысяч двадцать русских белоэмигрантов, и всего тысяч десять литовцев, но после раздела Польши Вильнюс был отдан литовцам, и тогда местные литовцы стали нам кричать: "Теперь мы вам покажем!".

По какому-то соглашению, еще до "добровольного присоединения" Литвы в состав СССР, вильнюсский завод "Электрит" был переведен в СССР, в Минск, и рабочим предложили ехать вместе с заводом, каждому обещали дать советское гражданство и жилье. И я, не будучи каким-нибудь идейным комсомольцем, решил взять маму и двух младших братьев и уехать в Минск, где нам выделили на семью небольшую комнатку с кухонькой. Мать работала по специальности, я электриком на заводе, жизнь на новом месте налаживалась, в Витебске у матери жила родная сестра, а через год вся наша вильнюсская родня также стала "частью советского народа". В марте 1941 года меня призвали на срочную службу в Красную Армию, привезли в Борисовский гарнизон и меня направили из "карантина" в полковую школу. Все знали, что я "западник" и "польский беженец", акцент меня сразу выдавал, но отношение ко мне со стороны командиров и товарищей-красноармейцев было хорошее.

Г.К. - Всем бывшим кадровым красноармейцам мы задаем вопрос: 22 июня 1941 года - каким для Вас был этот день?

М.В. - На двадцать второе июня нам пообещали первое увольнение, мы строить планы, куда пойдем, а ранним утром нас подняли по тревоге. Мы думали, что это очередная учебная тревога, но тут стали бомбить гарнизон, и тут мы поняли, что началась война. Паники не было. Через какое-то время нам приказали построиться в полном снаряжении и объявили приказ на передислокацию. Подогнали грузовики и вся полковая школа, 130 красноармейцев, после переклички разместилась по машинам. Нас предупредили: "На машины никого не брать! В разговоры не вступать!". Уже на первом привале только с моей машины сбежало пять человек. По дороге к нам в машину попросилась молодая беременная женщина, мол, добросьте до Смоленска, командир взвода отказал, красноармейцы возмутились... По дороге колонна полковой школы попала под бомбежку, так мы понесли первые потери... Привезли в Смоленск и стали нас сортировать по частям. Меня спросили: " Откуда родом?" - "Из Польши" - "Какую специальность имел до призыва?" - "Работал электриком на заводе" - "Пойдешь в саперы". Я с командой красноармейцев был направлен в 43-й отдельный саперный батальон, расположенный в районе Вязьмы. После короткого курса обучения мы приступили к работе. Батальоном командовал Гаврилов, потом его сменил майор Сечкин.

Г.К. - Какие задачи выполнял 43-й саперный батальон?

М.В. - Мы занимались строительством оборонительных сооружений и установкой минных полей в прифронтовой зоне, и по этой причине, мы осенью 1941 года не находились на передовой и таким образом смогли избежать "Вяземское" и "Смоленское" окружения. Три месяца подряд мы устанавливали минные поля в полосе 200- 100 -75 километров западнее Москвы, и что происходит на фронте, представляли смутно, наш саперный батальон после выполнения очередного задания по минированию отводили на следующий рубеж. О том что правительство сбежало из Москвы мы узнали, например, только в конце октября...

Нам сказали что город разграблен, а потом собрали в одну роту самых надежных и опытных саперов и нам объявили секретный приказ, не подлежащий разглашению, что мы отправляемся на минирование Москвы и в случае угрозы захвата столицы мы будем подрывать заминированные объекты... Предупредили, что за разглашение текста приказа - кара по законам военного времени. Но наша отправка в столицу была то ли отменена, то ли отложена, по крайней мере, в начале ноября мы еще находились под Воскресенском....

Кормили нас осенью сорок первого года как попало, мы голодали, а труд саперов был тяжелый, забирал все физические силы. Две роты батальона занимались постановкой минных полей, а третья рота рыла эскарпы и строила земляные оборонительные сооружения. Поля "засевали" противотанковыми и противопехотными минами, устраивали всевозможные минные ловушки, наносили метки, ставили ограждения. Вся документация по минным полям сдавалась в штаб батальона.

Г.К. - Вы являетесь участником парада на Красной площади 7-го ноября 1941 года.

Я не имею данных по России, но здесь в прошлом году еще были живы пятеро участников этого знаменитого парада, являвшегося символом стойкости защитников столицы.

Как Вы попали на этот парад?

М.В. - В 2-00 ночи седьмого ноября нас подняли по тревоге и приказали ... - почистить сапоги и шинели, привести в порядок обмундирование. Подошли крытые грузовики ЗИС, нам приказали разместиться в них и объявили, что едем в Москву, но зачем - не сказали. Мы сразу поняли, что нас не везут на минирование, никто не брал никакого саперного и специального инструмента, своих вещмешков, мы не видели, чтобы в ЗИСы грузили ящики с взрывчаткой, все это нам приказали оставить на месте дислокации батальона, под Воскресенском. Привезли в центр Москвы, нас построили в "коробку", и до утра мы стояли на месте.

Шел снег, было довольно холодно. Подходили новые батальонные колонны, лыжники в маскхалатах, мы не понимали, что происходит. И только утром нам объявили, что мы идем на парад. Прошли, как смогли, стараясь держать строй. Видел Сталина и Ворошилова и был в немалой степени потрясен тем, что вижу их наяву... Потом нас опять отвели к машинам, на которых к вечеру мы вернулись на свои позиции.

В январе 1942 года наш 43-й отдельный саперный батальон под новым номером был переброшен под Воронеж. Но батальон, поменяв номер, насчитывал всего человек девяносто, в его составе оставили только опытных минеров.

Г.К. - А кто занимался подготовкой минеров? За два-три месяца сделать из обычного красноармейца и бывшего пехотинца опытного сапера-подрывника для службы в батальоне специального минирования - задача не из простых.

М.В. - Костяк батальона был из кадровых саперов, но, например, наш комбат майор Иосиф Сечкин, до войны был гражданским инженером-строителем. Моим взводным был лейтенант Кириленко, а помкомвзвода - Якубовский, оба кадровые, вот они нас и готовили поначалу, а потом уже сами разбирались, что к чему. Саперы обычно занимались минированием в паре, моим постоянным напарником был Фрумер, с ним мы ели с одного котелка. Иногда брали еще Симановича, хотя я к нему относился "прохладно", за то, что он скрывал свою еврейскую национальность...

Был у нас еще один опытный сапер, заместитель ротного, украинец Голобенко, так он в Воронеже к немцам перебежал и выдал им всю карту минных полей.

Г.К. - Чем занимался батальон в Воронеже?

М.В. - До лета мы работали на передовой, а когда возникла угроза захвата города немцами, то нам поручили минирование мостов и различных объектов, например, минирование авиазавода. Кроме взрывчатки для усиления мощности взрывного действия мы закладывали авиабомбы и негодные артиллерийские снаряды. Кроме того мы минировали противопехотными минами наш берег реки и устраивали "ловушки"-фугасы.

Г.К. - Сколько саперных частей готовили Воронеж к обороне?

М.В. - Я знаю, кто занимался именно минированием в городе, а сколько всего саперных подразделений готовило оборонительные рубежи на подступах? - понятия не имею. В городе кроме нас также находился саперный батальон войск НКВД и минеры из железнодорожных войск, и еще один отдельный батальон, кажется 37-?-й. Саперы НКВД, например, занимались минированием железнодорожного моста , но, кстати, этот мост немцы захватили целым. Все работы проводились секретно, мы даже ходили в обычной красноармейской форме, с общевойсковыми петлицами защитного цвета, без "саперных эмблем", и ни с кем в разговоры не вступали. Воронеж был красивым старинным русским городом, но уже в августе весь город лежал в развалинах...

Г.К. - У меня вопрос по крупным мостам в Воронеже. В мемуарной литературе пишут, что немцы стремительным броском захватили подготовленный к взрыву мост ВОГРЭС, но на вторые сутки их выбили с плацдарма за рекой и они сами подорвали этот мост. А вот по поводу Чернавского моста пишут всякое, мол, подорвали его преждевременно, без приказа, и что из-за паники и из-за несвоевременного подрыва на западном берегу остались обреченные на погибель несколько десятков наших танков, не успевших отойти за реку. И что тех, кто подорвал этот мост, потом отдали под трибунал.

Насколько верно такое утверждение?

М.В. - Чернавский мост подрывали на моих глазах. Последней по мосту прошла артиллерия, и артиллеристы утверждали, что за их спиной наших уже не осталось. На противоположном берегу появились немцы, мы все это прекрасно видели. И Чернавский мост был взорван по приказу... Я сам этот приказ лично слышал... Поймите, в частях специального минирования служили люди со стальными нервами и с отменной выдержкой ( другие в саперах не служат), паникеров среди нас быть не могло, и никто без приказа не повернул бы ручку взрывной машинки. Только в случае, если бы немцы прошли бы две трети моста и счет времени пошел бы на секунды - такое могло бы произойти ...

Г.К. - А что за случай с предательством заместителя командира?

М.В. - Был у нас такой, Голобенко. Перебежал к немцам с картой и выдал расположение минных полей и бункеров. Нам сразу приказали менять минные поля...

Г.К. - В боях на воронежских плацдармах Ваш батальон принимал участие?

М.В. - Самое активное. Нас уже оставалось человек сорок. Кажется, восьмого июля это было. Немцы ночью переправились через реку, и нас бросили на ликвидацию плацдарма. Там своего "первого немца" убил...

А двоих мы взяли в плен. И под Чижовкой пришлось повоевать вместе с товарищами, как простому пехотинцу... Всякое было...

Г.К. - Подрывы при установке минных полей и при разминировании часто случались в батальоне?

М.В. - Было... Нередко... При разминировании были самоподрывы, по неосторожности... Саперы обычные люди, это только красиво звучит "без права на ошибку", но всем свойственно ошибаться.

Хотите, я расскажу, как первое ранение получил? Зимой, уже когда перешли в наступление, мы зашли в пустой дом, на столе навалена всякая еда. Кто- то открыл дверцу шкафа, а там растяжка. Саперы, а не заметили... Как рвануло... Многих насмерть убило осколками, а мне крупный осколок попал в левую ногу и перебил кость. Пока доставили в санбат, а оттуда в госпиталь, с ногой совсем стало плохо. В госпитале мне говорят: "Началась гангрена, если ногу не ампутируем, ты умрешь!", но я все равно категорически отказался от ампутации. Врачи не стали со мной долго разговаривать, сразу отправили меня санлетучкой в тыл, мол, пусть в дороге помирает, "не портит госпиталю статистику". Я оказался в госпитале в Мелекесе, лежал несколько месяцев, но из раненой кости все время наружу шел гной, в результате остеомиелита образовался свищ, несколько раз меня брали в операционную - "чистили ногу", но кость продолжала гнить... В один из дней ко мне подошел замполит госпиталя и спросил: "Мы хотим послать тебя на долечивание домой. У тебя где родные есть?", я ответил: "У меня никого нет"...

На комиссии меня признали "негодным к строевой службе". И тут замполит мне говорит: "Тебе все равно некуда податься . Мы тебя отправим в Караганду, в войска НКВД . Будешь охранять угольные шахты. Там тебя кормить будут, и где спать место найдется, у них своя санчасть, будешь в Караганде долечиваться".

А мне было все равно, куда направиться, "гол, как сокол" и "один как перст на целом свете", а что такое "войска НКВД" я представлял себе смутно. Поехал в Караганду, и как увидел, куда я попал, - в глазах темно стало. В комендатуре мне сказали: " Пойдешь в ВОХРу, товарищ старший сержант. Конвоировать с твоей ногой, конечно, не сможешь, но на воротах посидишь". Мне дали место в солдатской казарме.

Г.К. - Как отнеслись к раненому фронтовику в охранной части НКВД?

М.В. - Нормально отнеслись, прибыл из госпиталя, на гимнастерке медаль "За Отвагу". В штабе только спросили, знаю ли я что-либо о судьбе своих родных, и предупредили, что категорически запрещено вступать с зеками в какие-либо разговоры. Но такие, как я, не были там в диковинку, к тому моменту многих покалеченных фронтовиков, "ограниченно годных", после госпиталей посылали на охрану лагерей и оборонных предприятий, чтобы не списывать их из армии "по чистой". Дисциплина в этой части "хромала на обе ноги", в казарме повальное пьянство и сплошное воровство, но я ни во что не вмешивался, сидел на воротах, и отдыхал после передовой... Кстати, зеков на шахтах кормили почти как вохровцев, голода не было.

Г.К. - Долго прослужили в Караганде?

М.В. - Чуть больше двух месяцев. Потом меня вдруг вызвали к замполиту, который спросил: "Ты в Вильно родился?" - "Так точно" - "Как уроженец Литвы поедешь в Балахну, в Литовскую национальную дивизию, у нас распоряжение - всех "литовцев" после госпиталей отправлять только к ним!" - "Вильно всегда был польским городом. Да и не хочу я туда ехать, и литовского языка я не знаю. Отправляйте в любую стрелковую часть" - "Не поедешь в Литовскую дивизию - пойдешь под трибунал!". Мне выдали продовольственный аттестат на дорогу, поменяли обмундирование на новое, и я получил документ, в котором было написано "Старший сержант Вайцман направляется на место службы в воинскую часть №..., город Балахна"... Добирался я туда почти целый месяц. В Новосибирске, на вокзале, ночью лег спать на полу, снял сапоги и положил рядом, так сапоги украли. Пошел босым на местную толкучку, снял с себя гимнастерку, продал ее кому-то и на вырученные деньги купил себе какие-то тапки, так когда прибыл во 2-й запасной батальон в Балахну, каптерщики стали требовать, чтобы я сдал новое обмундирование и сапоги, а у меня их уже не было... Неделю продержали в карантине, потом отправили в саперный взвод, проходить курс поготовки. Вел занятия какой-то офицер, бывший гражданский инженер. На второй день, черт меня дернул показать, что я все в минном деле знаю, инструктор стал возмущаться, мол, что я тут вообще делаю, и меня сразу же отправили в маршевую роту. Через пару дней маршевиков погрузили в вагоны и оказались мы под Невелем, где в это время вела боевые действия 16-я стрелковая Литовская дивизия.

Меня зачислили в 93-й отдельный саперный батальон дивизии, в котором я провоевал до лета 1944 года, пока не получил тяжелое ранение и не стал инвалидом.

Г.К. - Какие задачи выполнял батальон? Каким был его численный состав?

М.В. - Батальон имел всего человек сто личного состава, командовал им литовец, майор Стрельчюнас, а замполитом был "старый коммунист", русский из Литвы. Батальон делися на две роты. Большинство саперов были русские ребята, евреев и "российских литовцев" было немного. А коренных литовцев было всего несколько человек, а в моем взводе их не было вообще. Одним из литовцев в батальоне был старшина, брат одного из руководителей ЦК КП Литвы. Он безбожно воровал наш "пайковый" спирт и продукты из солдатского котла, а как напьется, начинал орать: "Жиды! Ненавижу!". Пристрелить его нам было не с руки, на передовой он с нами рядом не ползал, так мы пошли к замполиту, потребовали, что он принял меры, но все бесполезно, с "родственником самого" никто не хотел связываться.

Моей ротой командовал русский офицер, его заместителем был Шайнер. Я был назначен командиром отделения, в котором было всего пять человек. Со мной в отделении были мои земляки Штейманис, Янкель Хореш. Батальон собирался вместе только когда нашу дивизию отводили с передовой на отдых в тыл, а так все подразделения роты были приданы стрелковым полкам, и наш взвод, например, все время был задействован на участке 249 -го стрелкового полка подполковника Лысенко.

Г.К. - С дивизионной или полковой разведкой приходилось "работать"?

М.В. - Постоянно. Мне запомнился один эпизод в районе Городка. Разведка пошла за "языком", мы сделали им проход между двух озер в минном поле трофейных "шпринг-мин". Три разведчика ушли вперед и не вернулись... И стрельбы особой не слышно...Уже рассветало, а разведчики не возращаются. Приказа на отход мы не получили, по неписанному закону саперы должны оставаться на "нейтралке" до самого возвращения разведгруппы, и если поиск прошел "без шума", саперы закрывали минами проход в поле и только тогда отползали к своим траншеям. Мы зарылись в снег на берегу озера и пролежали весь день, до наступления темноты. А мороз в этот день был градусов двадцать, а у нас с собой ни крошки хлеба, ни грамма спирта, на задание пошли в только ватниках, прикрытых белыми маскхалатами. А холод - это же настоящая пытка. Вечером послал одного сапера назад, он вернулся, передал нам приказ возвращаться. Мы поставили мины по местам и поползли назад. В передовой траншее нам дали выпить, принесли горячую кашу, и тут один из офицеров, литовец, говорит другому: "Только наши литовцы могут такое выдержать!", но я не стал его поправлять, что со мной было только три еврея, пусть думает, что мы литовцы... А про эту разведгруппу потом сказали, что они просто к немцам сами ушли, преднамеренный переход к врагу. Но так ли это?...

Г.К. - Отделение саперов находится на нейтральной полосе, занимается минированием и разминированием переднего края. К чему надо было быть всегда готовым?

М.В. - Немецкие минеры были очень изобретательными специалистами. Все время нас ждали новые сюрпризы. Нарываешься на связку противотанковых мин, а рядом подсоединена "шпринг-мина".

Очень часто немцы минировали трупы, а в населенных пунктах , так вообще, "пиши пропало", все вокруг заминировано, начиная от дверных ручек, заканчивая солдатскими ранцами и брошенным на землю оружием. Например, наши захватывают село, видят оставленный склад, стоят штабеля ящиков с консервами или со шнапсом. И сколько ты солдату не объясняй, что опасно что-либо трогать и надо подождать саперов, он, в горячке боя, обязательно схватит такой ящик, а штабель на "растяжке" - потом следует взрыв и он, и все кто рядом с ним, мгновенно отправляются к праотцам.

Или такой случай, врываются в большой штабной блиндаж, а на столе лежит карта, помеченная всяким значками. Короче, за такую карту можно сразу дырку для ордена на гимнастерке делать. У нас один ротный потянул за такую карту, и сразу весь блиндаж на воздух взлетел. Случайно остался в живых один боец, пораненый и контуженный, который рассказал, как все было.

Поэтому, приходилось быть все время начеку, максимальная концентрация внимания. Но и у наших саперов потери были немалыми на самоподрывах по неосторожности. Любая мина, которая по нашему опыту или предчувствию была поставлена на неизвлекаемость, обезвреживалась подрывом, старались не экспериментировать и не возиться. Просто подрывали. Но подобное было невозможно, когда ты делаешь проход для разведки или работаешь на "нейтралке" перед готовящейся атакой. Если что-то рванет, то немцы сразу всполошатся, фактор внезапности исчезнет и по вине неосторожного или неопытного сапера погибнут многие наши бойцы. Это мы понимали. Поэтому старались работать очень осторожно и грамотно. Опыт был. Но даже мне, начинавшему свой путь минера-подрывника под Смоленском и Москвой в 1941 году, и имевшему, дай Бог каждому, боевой опыт, не все казалось простым.

Попадались такие минные ловушки, что потом как вспомнишь, так оторопь брала, как не подорвался?

И следующий фактор, который обязательно присутствовал в нашей работе на нейтральной полосе - надо было быть очень внимательным, чтобы не попасть в руки немецкой разведки. Сапер в кромешной темноте делает проход, периодически в небо взлетают осветительные ракеты, стреляют немецкие пулеметчики из дежурных расчетов, одним словом - обычная картина на ночной передовой. Все внимание сосредоточено на минной опасности, а немцы тут как тут, сапер, считай, что сам к ним приполз... Если заметили, или перебьют из пулеметов, или постараются взять как "языка". Такое бывало.. Немцы нас как-то обнаружили и пытались пулеметным огнем отсечь от своих и взять в плен, но мы отбились и прорвались к своим.

Один раз ночью впятером ставим противотанковые мины на танкоопасном направлении, и вдруг замечаем, что совсем рядом с нами пятеро немцев занимаются тем же делом. Завязалась перестрелка, но нам повезло больше, мы их перебили. Такая стычка для саперов на "нейтралке" довольно типичный эпизод войны...

Г.К. - Саперов отмечали наградами за участие в проведении разведпоисков?

М.В. - Мне трудно ответить точно. Мы не знали за что нас представляют - за подготовку разведпоиска или за количество снятых мин. В Литовской дивизии еще до ранения я получил орден Отечественной Войны, но мне не сказали, за какой конкретно эпизод я отмечен этим орденом.

Г.К. - На каком языке общались в саперном батальоне?

М.В. - Все говорили по-русски, и все команды и приказы отдавались только на русском языке.

Мы, евреи, уроженцы Виленского края, литовским языком владели слабо, считались "поляками", но мне хватило знания литовского языка, чтобы понять, когда один сержант-литовец говорит своему товарищу, показывая на нас кивком головы: "Смотри, сколько жидов еще живых осталось. Жаль, что немцы их всех не дорезали"...

Г.К. - Когда Вас ранило во второй раз?

М.В. - Перед самым летним наступлением. Мы делали проходы в минных полях, нас обнаружили, начался артиллерийский обстрел, рядом разорвался снаряд, и меня накрыла темнота. Очнулся я уже в госпитале. Смотрю, а у меня правая нога отрезана по колено. Ампутировали... пока я лежал без сознания. Кроме этого я получил множественные осколочные ранения, включая пару осколков в живот, и потерял слух... Санитарным поездом меня отправили в глубокий тыл, в Самарканд. В конце осени сорок четвертого года я потребовал выписать меня из госпиталя, протез я уже получил, раны зарубцевались, слух понемногу вернулся, и я уже смирился со своей судьбой инвалида, так что мне было оставаться в госпитале?

Как раз один из работников госпиталя, пожилой литовский еврей, получил разрешение на реэвакуцию на родину, и мне дали его в сопровождающие. Целый месяц на поездах мы добирались до Минска, а оттуда на попутных машинах до Вильнюса.

Г.К. - Каким было для Вас возвращение в родной город?

М.В. - С вокзала я сразу явился в комендатуру и там первым делом мне сказали: "Ты постарайся побыстрее поменять военную форму на гражданскую одежду и не носи в открытую свои ордена-медали. У нас солдат и так каждый день убивают"... До последнего момента я имел надежду, что кто-то из моих родных еще жив, но напрасно. Моя мать и младший брат погибли в гетто, выжил только средний брат, Израиль, сумевший в первые дни войны выбраться из Минска на восток. С ним мы случайно во время боя (!) встретились в Литовской дивизии, он воевал пехотинцем в 249-м стрелковом полку 16-й СД.

А вся моя вильнюсская родня, свыше 80 человек - была поголовно истреблена немцами и литовскими карателями - полицаями... Я пошел к дому своего деда, на улицу Панская дом №5. Мой дед был кузнецом, имел большую кузницу, а в помощниках держал местного литовца, который до тридцать девятого года выдавал себя за поляка. Еще не доходя до этого дома, меня заметила бывшая соседка-полячка, и сказала мне, что в первый же день как только немцы зашли в Вильнюс, этот помощник привел в дом к деду немцев, которые увели деда на расстрел, а сам помощник занял со своей семьей дедовский дом. Соседка предупредила: "Не ходи туда один. Он с бандитами связан и сам бандюга отъявленный. Тебя сразу убьют, что ты сможешь сделать в одиночку , на костылях?". У меня с собой не было никакого оружия, и я пришел в комендатуру и попросил дать мне одного вооруженного бойца в помощь. Приходим в дом деда, открывает дверь молодая полячка и говорит, что этот помощник еще вчера куда-то ушел и не вернулся. Сбежал в лес, одним словом. А на следующий день, и эта полячка (оказавшаяся дочерью бывшего дедовского помощника) тоже сбежала из города... Но я так и не остался в дедовской квартире, в ней все напоминало о моих погибших родных, и постоянно находиться в этой атмосфере горя и потери было выше моих сил.

Я отдал ключи от квартиры в жилуправление и попросил другое жилье. Меня поместили в общежитие для инвалидов войны. Ночью мы не выходили на улицы, обстановка была неспокойной, тут и там в городе возникали перестрелки с поляками-"аковцами" и литовскими партизанами. Но жить как-то было надо...

Еще в Самарканде я окончил курсы бухгалтеров, созданные для инвалидов в войны, и в вильнюсском горисполкоме, мне, как бывшему фронтовику, дали направление на работу в местный промкомбинат, где до середины пятидесятых годов я проработал начальником отдела кадров.

В 1954 году, когда началась репатриация бывших польских граждан из СССР, я уехал в Польшу, а еще через три года эмигрировал в Израиль.

Интервью и лит.обработка:Г. Койфман


Читайте также

Утром наступления за час мне старшина поручил лошадь ротную, сказал что бы я выкопал окоп и для лошади, так как через час примерно начнется наступление немцев. Я стал сильно копать окоп и выкопал метра полтора, немножко не во весь рост лошади. Налетели немецкие самолеты и как стали сбрасывать эти бомбы не бомбы, просто какие то...
Читать дальше

Мы же на своем участке наиболее часто мины разминировали. Тут быстро ничего не получалось, работа опасная, особенно при разминировании противопехотных, у них усики были с натянутой проволокой, ее зацепишь, мина сразу подпрыгивает и срабатывает в воздухе, там надо ложиться сразу, когда слышишь стук, а иначе она подлетает на 1-1,5...
Читать дальше

А в мае месяце нас, целый батальон, отправили на разминирование в Сталинград. Вот там пришлось по-настоящему тяжело, потому что среди нас было очень много новичков и необстрелянных бойцов, к тому же приходилось обезвреживать немецкие мины с разными сюрпризами. Мы же не просто готовили новобранцев, а постоянно шли вслед за...
Читать дальше

Прямо на месте сразу же начали обучение. Учили, как с оружием  обращаться, минировать и разминировать, изучали как противопехотные, так  и противотанковые советские мины, а также немецкие образцы, в том числе  и прыгающую мину – «шпринг-мину», которая подскакивала на высоту в  полтора метра над землей и там...
Читать дальше

По сути, обучение минному и саперному делу было очень кратким, прямо на  месте. Показали, как ставить мины и обезвреживать их. Буквально через  несколько дней потащил на передовую первую партию небольших  противопехотных мин в деревянных коробах. Помогало то, что земля в  Прибалтике была водянистая и...
Читать дальше

Как подошли к речке, стали красться, потому что с вражеского берега  время от времени взлетают осветительные ракеты вверх. Сама речка  оказалась неширокая, метров 15-20, но глубокая. Если по-над берегом мы  еще шли, то в глубине ногами дна не чувствовал. Ну что же, стали  минировать мост. Гришин остался, а я...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты