Связисты

Да и особый отдел внимательно следил за шифровальщиками. Но, слава Богу,  я не могу припомнить таких случаев, чтобы к нам засылали провокаторов. А  то, знаешь ли, бывает и такое, что подошлют тебе, скажем, какого-нибудь  парня такого, что расстегни рубаху, рукава, как говорится. Он на что-то  спровоцирует тебя, а ты возьмешь и взболтнешь, не дай Бог, ему что-то.  Правда, у нас и начальники наши говорили: «Ребята, никаких разговоров о  работе чтобы не было. Про девчат, про невест, которые там у вас есть,  говорить можете. А больше — ничего не должны вы говорить. Ни в письмах,  ни в разговорах».

Мы изучали азбуку Морзе, дивизионную радиостанцию и так далее. В течении  трех месяцев я стал радистом 1-го класса, мог принимать двадцать пять  групп. После окончания обучения мне присвоили звание лейтенанта войск  связи и направили на 2-й Белорусский фронт. Участвовал в освобождении  города Баранович, а где-то в конце 1944 года меня перевели на 3-й  Украинский фронт, он тогда уже в Венгрии был, а числа 5 или 6 января, я  тогда уже капитаном был, меня и еще десять человек вызвали в Москву, в  Главное управление связи, а оттуда в Монголию. Позже я узнал, что на  западе война тогда уже заканчивалась, а мы обещали союзникам вступить в  войну против Японии, поэтому нас и направили в Монголию.

Когда мы выходили из Сталинграда, ехали в теплушках, как скотина, пол  был покрыт соломой, шинелями накрывались и прямо так на соломе спали.  Ехали сотни километров по степи, собаку или кошку увидим – прильнем к  окну. Такое счастье было, не то, что людей, даже животных не видели.  Часто совершали остановки, потому что  немцы бомбили пути, и их не  успевали заново складывать. Что мне очень сильно запомнилось – выйдем на  станции к колодцу, а там палки лежат крест-накрест и поверх них  надпись: «Вода отравлена. Не пить».

И вдруг прямо на нас двинулись человек пятьдесят немцев, когда до них  оставалось метров 50, мы не знали, что делать, ведь если откроем огонь,  то всех перебьют, а если они нас заметят, то точно возьмут в плен,  попадать в который совершенно не хотелось. В общем, думаю, хана нам, и  бежать некуда, и сдаваться нельзя. И вдруг позади слышим протяжный крик:  «Ура!» Оглядываемся – наши солдаты бегут целой юрбой, причем все в  новенькой военной форме, как положено, не то, что мы: ходили в обносках.

Я вам отвечу предельно честно. Меня Советская власть хоть и поморила  голодом в мои юные годы, но вырастила искренним «твердолобым» патриотом.  Всю войну я свято верил, что мы победим, даже в сорок первом, когда все  вокруг иной раз летело в тартарары, и когда немецкие танки давили нас в  чистом поле за Первомайском, и я думал, что жить мне осталось считанные  мгновения. И когда мы шли, голодные, оборванные по немецкому тылу,  имея, в лучшем случае по одной обойме на винтовку, и сухарь на троих, но  шли к своим, не закапывая документы и не снимая форму, потому что  знали, что надо сражаться и что мы будем воевать до последнего патрона.

Наш 312-й гвардейский минометный полк направили в район Сталинграда.  Там мы воевали до февраля 1943 года, пока группировку Паулюса не  разгромили и самого Паулюса не захватили.
Там однажды случай был – мы самолет немецкий сбили. Они низко летели,  а нам как раз залп давать надо было. Так командир полка траекторию  рассчитал, мы дали залп и сбили самолет. Так его за это наградили  орденом, сам Калинин вручал. Это награждение даже в киножурнал вошло,  который перед фильмами показывали.

Там при станции находился барак, такой грязный, в нём были двухэтажные  нары, но меня положили на кровать. Я лежу, история болезни – у меня на  груди, а мне так стало обидно: ну чего – мальчишка, и я расплакался.  Думаю: «Господи, такой глубокий тыл и тут – такая грязь!» Мимо меня  проходила врач, увидела, что я плачу и говорит: «А ты что, сынок?» Я  говорю: «Как что – тут такой глубокий тыл, а здесь такая грязь у вас!»  Она посмотрела документы и говорит: «Он же гвардеец, положите его в  палату!» Меня сразу подхватили – и в палату. В палате лежали моряки,  всего стояло кроватей десять, на подоконниках – цветы, и меня в таком  виде, в моей синей милицейской гимнастёрке, такого грязного, положили на  эти белоснежные простыни. Я говорю: «Ну вы бы хоть раздели меня!» Они  говорят: «Да ты тут недолго полежишь, полчасика – и всё». Верно, через  полчаса меня опять – на носилки, и на машине скорой помощи отвезли в  школу, где располагался госпиталь. Там посадили на топчан, приходит врач  и говорит: «Вставай на весы». А какое «вставать на весы?» Я сижу,  молчу. Она тогда поняла, в каком я состоянии, и кричит: «Баба Маша, иди  сюда!». Пришла баба Маша, врач ей говорит: «Поставь табуретку на весы,  взвесим, сколько он весит». Я вместе с шинелью весил 38 килограмм, а  рост у меня – 165 см.

2 мая мы были в Берлине. Расположились юго-восточнее Берлина. Мы  посчитали, что война для нас кончилась и Валька Грап говорит: «Давай  делать обед». Принес картонный ящик яиц, сняли с какого-то дома белой  жести, я сделал противень, сидим, жарим яичницу. У нас 100 литровая  канистра со спиртом, кто сколько хочет – столько и наливает. Идет  комбриг: «Радисты, что это вы бушуете? Свертывайте все дело, через два  часа мы выезжаем в путь к Эльбе». Ну мы, все-таки яичницу съели, и по  автобану до Эльбы. Вышли к Эльбе в районе Магдебурга. Обе полосы заняли,  командир с  разведгруппой впереди. По дороге взяли Горбург, он недалеко  от Магдебурга. Там гарнизон был, наверное человек 1300. Наша  разведгруппа, она на британских бронетранспортерах ездила, в  город  въехала. Немцы несколько выстрелов сделали и сдались.

А я как раз когда остановился, здесь же все они совсем рядом они были. И  когда я так им ответил, один из бандеровцев пошел в одну сторону пошел,  а другой — в другую. А тут еще перед машиной другие ихние люди стояли. Я  сразу смекнул, решил: если они увидят, что он офицер (а там плевое  дело: фуфайку скинуть и будут видны погоны), меня и его здесь повесят. Я  как-то быстро это сообразил и так рывком бросил сцепление. А на  «Виллисе» первая скорость была до тридцати. И поехал. Там же рядом, как  сейчас помню, была сделана вырубка, были такие лесозаготовки. Я двух  человек сбил, они попали под колеса, и поехал. Не знаю, как я умудрился  не попасть на эти пеньки, которые от вырубки леса остались.

В Волохоновке мы обслуживали полк, который летал на английских самолетах "Харрикейн". Это были очень неудачные самолеты. Я, конечно, плохо разбирался, они были блестящие, наверно алюминиевые, в отличие от наших самолетов, которые чаще делались из дерева и обтягивались перкалью, но, к сожалению, и они не имели скорости. Я на всю жизнь запомнил печальные глаза летчика, который садился в кабину этого самолета, потому что при встрече с "Мессершмидтом", он оказывался не в равных условиях, и "Мессершмидт" его сбивал.

Я после войны с ними переписывалась, была встреча. Это мои любимые хлопчики, они мой позывной знали…
Их позывные менялись, а за мной закрепился один - "Незабудка". Ребята говорили: - "Незабудка" вышла на связь - удача будет!
"Удача будет". Ну, летчики очень суеверный народ. Никого из них не осталось…

Я взял с собой на плацдарм трёх опытных связистов-ремонтников: Савчука, Держулу, Епифанова. Через реку нас перебросили ночью, было тихо. Мы увидели крутой правый берег Днепра и за ним деревню Великий Букрин. Многие хаты были разбиты. До рассвета успели вырыть на крутом склоне землянку и покрыть её двумя рядами брёвен и досок из разбитых хат. Утром подготовили места для ремонта радиостанций и телефонных аппаратов и укрыли заряженные аккумуляторы, которые мы привезли на лодке с собой (зарядный агрегат был на левом берегу). Ночью приносили к нам из подразделений требующую ремонта аппаратуру.