Моргун Степан Степанович

Опубликовано 25 июля 2017 года

2078 0

- Родился 16 декабря 1924 года. Проживал до призыва в армию в станице Каневская Краснодарского края. Там окончил 8 классов в 1941-м году. Я, конечно, не всё помню: 90 лет в декабре будет. [Интервью 2014-го года. – Прим. ред.] А последнее время стала память совсем плоха…

У меня тут однополчанин был, я у него как-то спрашиваю: «А вот со сборного пункта (тут же сборный пункт в Краснодарском крае был краевой) – тебя куда повезли? Я попал в 1133-й полк 339-й дивизии. А куда ты? Ты в 900-й попал артполк! А где штаб стоял, куда тебя повезли?» Он смотрит: «А не помню». «Ну, как? – говорю. – Со сборного – ты же помнишь, что мы приехали на бричке, нас двадцать бричек привезли, 200 человек. И оттуда распределяли уже. Как это ты? Неужели такое не помнишь?» - «Не помню совсем». - «А где мы переправлялись через Кубань, когда отступали?» - «Не помню».

Ну что Вы скажете?! Я – удивился. А вот сейчас уже, когда мне 90-й наступил, уже тоже думаю: «Подожди. А как вот оттуда туда-то я добирался, почему я там оказался?» Вот такие вопросы…

- Давайте чуть-чуть про 1930-е годы. Коллективизация…

- Я ещё и раньше могу. Про 1930-е годы – вот я почему помню. Я, видно, был ещё вот такой [Показывает детский рост.], а родители целой группой в праздничные дни собирались… была хата – две комнаты больших, и в одной – стол. Садились вокруг. А там рядом дом брата моего отца. Тоже с семьёй. Но он не с семьёй бывал, а – муж с женой только. Нас, молодёжь, они не звали. Мы там не нужны были.

Я помню, они всё время вели разговор о том, где они уже работали и как выживать дальше. Отец – у него пару лошадей было и подвода – занимался извозом. Что-то кому-то перевезти куда-то. Вот я помню даже однажды я с ним ездил, возил кирпич откуда-то. Сейчас как следует не могу вспомнить. Потом из него там райисполком наш строили.

Ну, до 1933-го года – мы жили, как говорится... а в 1933-м году – голодовка. И уже ни отец, ни мать ничем не могли помочь. И в первую очередь они и умерли.

Я – ещё как следует не соображал. И помню, что откуда-то отец муки взял и делал нам печёное [Так у автора. – Прим. ред.]. Я подошёл и что-то хотел взять, он меня вроде шлёпнул. И с этого дня я не стал видёть отца. Значит, он умер. А умерших людей по Каневской – собирали. Специально подводы возили, потому что люди не в состоянии были похоронить своих.

А мать, правда, хотя болела – она ещё в колхоз ходила. И там вроде как надорвалась. Она лежала несколько месяцев – и уже я помню хорошо: она умерла, и её похоронили.

Старшая сестра у меня – 1921-го года, по-моему. Она уже осталась за главную, организовала похороны, отвезли.

И я остался.

У меня ещё младшая сестра и старшие сёстры: ещё старше и самая старшая. И два брата было, но один брат умер… тоже, можно сказать, от голода. Ходил, ходил где-то – потом пришли кто-то и нам сказали, что «вот, ваш – возле речки, не может уже домой идти, пойдите, заберите». Забрали его, подкормили – и он тут же умер: уснул – и всё. Один брат остался, 1921-го года. А сестра… вот, забыл даже и год уже.

Таким образом, нас осталось: самая старшая сестра, потом брат, потом опять сестра, и ещё сестра. Четверо без родителей.

Старшая поступила работать в редакцию наборщиком. Тогда газеты набирали по буковкам. Потом и брат пошёл уже работать в станице. А нам – молодёжи – что осталось? Ходить в школу.

В 1933-м году я туда пошёл осенью. Хотел не идти: не в чем было обуваться… но брат сказал, что договорился: мне сошьют сапожки, и что «в школу ты должен идти». Ну, принёс он их мне – и я пошёл в первый класс.

Как раз в 1941-м году, как школу заканчивают школьники – я закончил восемь классов. Уже брат ушёл служить в Красную Армию. Вот остались – сестра и нас двое в Каневской.

По-моему – 1934-й, уже после первого класса – соседка в колхоз ездила и меня забрала. Говорит: «Поехали, там будешь с лошадьми. Что-то, в общем, тебе даст бригадир». Мы приехали. Я – во втором классе только. И он мне поручил лошадей пасти молодых, а потом воду возить. Ну, для пацана – !!! Я как говорится, немножко обалдел от радости. А там же кормили в бригаде! И я там и ночевал, и так стал каждый год летом ездить в колхоз. Откармливаться.

Помню, когда нас переводили во второй класс уже – меня премировали среди лучших учеников. Денег-то у колхоза – откуда? Ни у кого не было. Так они нас премировали чем? Мне вручили петуха. Другим – курочку или две…

Ещё раньше в колхозе мы ходили в детсад.

В общем, подкармливали нас, детвору, когда была голодовка, когда мы остались без родителей. Таким образом мы, молодёжь вся, за исключением одного брата, выжили. А потом уже ставало лучше и лучше, мы уже жить стали более-менее. Может, не прекрасно, конечно, без родителей. Но до 1941-го года я дожил уже, как говорится, прилично.

- Перед войной – стало жить лучше?

- Конечно.

- Что в это время у Вас считалось лакомством?

- Чёрт его знает. Всё, что съедобно – всё кушали. Особо большого выбора, как говорится, не было.

Булочки. В основном булочки были пятикопеечные. В школу ходили, на перемене большой – бежишь, булочку за пять копеек купил – вот это моё лакомство было.

И – до восьмого класса я много читал. Газеты: «Пионерская правда», «Комсомольская»…

Книги читал. Как-то в пятом классе я даже на уроке старался читать, меня заметила учительница – и сказала библиотекарше, чтобы мне не давали книг, а то я их читаю на уроках.

Я много интересовался военным делом: особенно, когда война с японцами была на Халхин-Голе. И про Гражданскую. Особенно я запомнил и мне пригодилось в войну это – про одного бойца, которому дали приказ «Гнать аллюр три креста». И я скажу потом, почему я вспомнил это.

В 1941-м году я уже выходил по вечерам гулять на улицу. Знаете, компанией собирались? И пришёл на рассвете. Уснул, проснулся… даже нет: меня разбудили. Я жил уже у брата, брат работал, отслужив Красную Армию. Он был стрелок-радист, а стал работать в магазине. И женатый был. Вот его жена меня будит, уже часов в десять, каникулы же: «Вставай, война». Я говорю: «Какая война? Кто с кем?» - «Немцы напали на Советский Союз». А я так подумал: «Ух ты, боже. Надо же, какая-то моська…» Я географию же хорошо знал, карту. Советский Союз – во какая карта, а Германия – вот. А я говорю: «Какая-то моська напала на слона». Вот такая у меня мысля была.

Вообще-то мы, мальчишки, были такие патриоты перед войной! Мы хотели в армию, служить куда-то на Халхин-Гол… потом этот пограничник был с собакой, он там прославился, мы его всегда читали… Карацупа. И собака ж у него там была. Ингус, да…

Мы это, знаете – прямо всем хотелось на границу. А тут вдруг война. Ну, некоторая ребятня наша: «А пойдём в военкомат, мы поедем воевать». Я – не ходил, честно говорю: не пошёл. Просто мне некогда. А они кто-то там пошли. Приходят: «Нет, - нам сказали. - Идите работать, потому что у нас хватает подготовленных красноармейцев достаточно. А вам ещё рано».

И так я работал до 1942-го года. А брата – призвали. Он в магазине был продавец и заведующий. Отдельный магазинчик такой на лубзаводе в Каневской. Лубяной. Луб. Пеньку били. Она же сейчас, как наркотики, считается… конопля. Каждый колхоз сеял коноплю обязательно.

Я на место брата встал. «Как же, ему всего-то пятнадцать лет, не можем мы!» - «Ничего. Оформляйте на жену – а он будет работать». Ну, оформили на неё, а я работаю там сам уже.

А тут рядом на заводе завскладом был – тоже его призвали. И его сын тоже дело принял. И мы так это вроде сдружились. А тут привезли как раз с Крыма вино. Такое вкусное! Бочку мне дали. Малага – сладкое такое. В руки если возьмёшь – пальцы слипаются. Оно сколько-то лет там уже стояло, а эвакуировать стали – и бочку дали. И он, и я, мы стали это самое… [Смеётся].

Я не курил, а потом-таки закурил. Мы же, значит, самостоятельные люди, всё такое…

- Что в этом магазине ещё продавалось?

- Основное было – это продовольствие для рабочих завода. Хлеб, конечно. Хлеб, что там ещё? Рис, да, крупы там… то, что лимитировалось. Как война началась – сразу стало лимитироваться. По карточкам. Список фамилий рабочих завода. Например, Иванов: три человека у него семья. Он работает один, а у него три. Значит, хлеба им на троих надо давать. Они же все есть хотят.

- Но они платили?

- Конечно. Просто не могли взять больше, чем норма. Факт тот, что платили, покупали, но – по норме. И вот если что-то ещё поступало, примерно – там у меня не хватит для всех… я иду в профком – он советует, как надо распределить, чтобы всем… или рабочим – или кому дать в первую очередь: у кого многосемейным, кто одна там женщина, у неё трое или четверо детей, муж на фронте. Вот значит, им – в первую очередь: надо кормить детей.

А из промышленных товаров – по-моему, ничего не было. Керосина даже. Ничего, только продовольственные.

Я каждый день ездил за хлебом в центр, потому что завод за станицей был. Вот у меня подвода… давали – с будкой. Я еду в склад, в сельпо, что там есть. «Тебе вот бочка вина по наряду там расписана». Я, значит, расписался, забрал – и повёз. Вино, конечно, тут уже свободно, вроде не распределяли. Кто сколько захотел взять. Как сейчас помню, было – литр стоил 27 рублей 70 копеек. Но вино было – это что-то такое! Это вот единственное у нас за целый год! Я год там был.

Подходит июль-месяц 1942-го года…

- Подождите, а первая зима – тяжёлая была? 1941-го – 1942-го годов?

Я бы не сказал. То есть – нормально, не голодали. Вернее – тоже, да, было, но – во-первых – правильное распределение! И такой голодовки никто не испытывал. И кто-то даже если неработающие, пенсионеры – в станице голода не было никакого.

Эвакуированные – приезжали, но – немного. Я помню, к нам даже прибыл один из Питера… он стал инженером этого лубзавода, когда старого главного инженера забрали на войну. Он устроился с женой, с дочкой. Помню, потому что дочка приходила ко мне: уже взросленькая такая. Она брала хлеб.

Я же знал всех уже пофамильно. Также по списку – и ему одинаково, как и любому, никаких льгот: кроме, как я говорю, многосемейным матерям. А так, чтобы кому-то из руководства давали там вместо полкилограмма хлеба килограмм – нет, не было этого. Всем – ровно. Всем-всем: грамм в грамм! Это уже чего-чего – точно! То, что в списке люди есть – кто б он ни был, хоть он начальник цеха, хоть он самый рядовой там – все получали то, что было по норме. Тут в отношении этого было полнейшее…

- Какая информация была с фронтов? Следили за этим?

- А как же? Тут же кому придёт письмо – уже и соседи сбегутся, и все знакомые. «А чего же он не пишет? Где же мой?» Придёт письмо, примерно ты прислал – мои прибежали: «А что ж они вместе уходили, а что ж он обо мне ни слова, ни полслова? А вроде ж вместе пошли?» А ведь они понятия не имели, что отправляли не сразу в часть, а на сборный пункт краевой. А там уже, как говорится, и где я, и где ты – уже неизвестно, куда кто попадёт.

И похоронки начали приходить… правда, не так уж много было. Но были уже в 1941-м году, быстро начали поступать.

- Как-то это отмечали, что есть похоронки?

- У меня близких родственников погибших как-то в то время ещё не было. Хотя брат погиб, но погиб уже аж в 1944-м году. А потом я же дома был только с 1941-го по 1942-й: один год. Тут маленький, а потом 1942-й год подошёл – в июле мне повесточка: «Прибыть 28-го в райвоенкомат». Я пришёл 28-го, как положено. Паспорт у меня забрали. И у нас парк рядом – «Ожидай вот там-то». Сидим день…

А что с собой было в котомке у нас? Полотенце, мыло... кружка, ложка… Вот такое. Что-то взяли из еды с собой, конечно. Пока доехать – перекусить было.

Мы там двое суток ждали – и вначале нас повезли в сторону Староминской, навстречу фронту. А уже слышим, что Ростов сдан, вот уже идут бои под Батайском там вот: Кущёвка, Батайск уже… Нас и вернули. Мы проехали туда ночь, смотрим – штабная машина фронтовая около нас остановилась, в подсолнухах, и нас – бах! – и назад. А ехали – на подводах, на бричках…

Нет, туда – пешком шли. А сюда вернули – нам в этот же день подогнали 20 бричек: собрали с района, потому что 200 человек было. По десять человек на бричку – и 30-го июля 1942-го года под руководством одного офицера с военкомата двинулись на Краснодар. Мы доехали до Динской, здесь недалеко, она как раз на развилке.

А у нас офицер этот был на машине грузовой. Он туда-сюда мотался, уже успел скататься в крайвоенкомат… видно, там ему сказали, куда теперь надо везти своих людей. Он встретил нас тут, и говорит: «Вчера, 2-го августа, в Каневскую вошли немцы». Вот так. Значит, мы были 3-го августа здесь на перекрёстке. Когда мы были тут, что делать – перекуривали, кто что…

Настроение у нас – отличное! А что? Мы – молодёжь, 200 человек пацанов, что нам? Картошка тут росла – давай жарить! Натащим, костёр разожгли, всё такое. И тут летят три бомбардировщика немецких. И на бреющей такой высоте – прямо через нас – и пошли на Краснодар. Отбомбились – и нам видно эти дымы, даже звук оттуда дошёл! Мы тогда скорей побросали всё это – и рванули! Но не все, а только наша бричка. В Краснодар!

Там они бомбили Сенной рынок. На нём людей-то – много. Мы только стали подъезжать – прямо посреди улицы воронка. И смотрим – внутренности человеческие на дереве. Ну, мы, как говорится, в крайвоенкомат – а нам говорят: «Езжайте назад обратно на сборный пункт».

Мы приехали: «Ой, отметьте нас, чтобы не посчитали, будто мы отстали. А то нас запишут ещё в дезертиры. Тут же мы, как это так?!» - «Садитесь, располагайтесь, вон лесополоса – под лесополосой». Всё это было уже 3-го числа.

Мы переночевали там.

4-го числа, значит, с нами работают… и ночью работали: с краю же много людей было! А лошадей в лесополосе попривязанных – уймища. И – людей, призывников. Ну, военкоматские там крутятся, а наше дело что – лежать да курить, как говорится.

4-го приходит один офицер, не знаю, откуда он. С части уже, с 339-й дивизии. Ко всем обращается: «Кто умеет запрягать лошадей в подводу?» У нас поднялось человек двадцать, наверное. «Вон лошади стоят, по паре лошадей берите, садитесь – и за мною». Сам садится так же, берёт пару: «За мной – шагом марш». И поехали. Ни фамилии, ничего. Ничего у меня нет: я паспорт же сдал там…

Заехали в Краснодар, на фабрику кожгалантереи или что. Она уже на военное производство перешла. «Вот сбруя, берите на лошадей на этих каждый». Все мы уже опытные немножко, понимаем: сбрую, всё – хомуты, вожжи, уздечки – всё взято было. Всё это – не больше часа, а то и того менее. «За мною», – опять. К Сенному рынку, там завод «Октябрь» был, он брички делал. Заезжаем во двор – там брички стоят. «Запрягай». Все запрягли. «За мной!»

Едем, едем, ночь уже. Приезжаем ночью. «Стой». Какой-то хутор, что ли, или что-то такое. Как они нас в ночи распределяли, не знаю. Целая колонна бричек. Только я оказался один. А темень – страшенная, нет Луны. И я спрашиваю у какого-то солдата или кого там... «Куда, – говорю, – нас привезли?» - «Хутор Капонской». Это километров 15 от Краснодара или 12. Нет, он сказал «Капони»! «А немцы далёко?» - «Ложись спать, далёко».

Ну что ж? Тут же в бричку… или под бричкой даже: август-месяц же. Это было с 4-го на 5-е. Лёг, уснул, утром старшина меня будит: «Вставай обмундировываться». Ну что ж, схватился. А что обмундировываться? Пилотку дал, гимнастерку б/у, патронташ с тридцатью патронами, винтовку – такую: в полтора раза выше меня. Прицел – ещё дореволюционный. Винтовка ещё и втрое раньше меня изготовлена. Почему – потому что прицел был не в метрах, как сейчас, а в шагах. Солдаты в царской армии были в основном малограмотные или вообще ни черта не грамотные: крестьяне же, поэтому им так надо было. Шаги – они знали, а метры – они понятия не имели. И мне попалась такая винтовка.

Ну, уже светло стало. А они же мне ещё ночью сказали: «Ты попал в роту связи 1133-го полка 339-й Ростовской дивизии». Ещё с вечера. Я их тоже спросил и за немцев: мол, далеко ли. И тут он мне её дал – и я её начал чистить.

Тут подходит один... зам. политрука. Оказывается, рота-то связи – она есть, только людей нету. Два ездовых, старшина и зам. политрука. Тогда ещё воинских званий не было. Обращались – «товарищ командир взвода», «товарищ командир отделения» – и там кто бы ни был. Но знаки – носили, вот этот зам. политрука носил три треугольничка. Он тут же приносит мне: «На, читай, принимай Присягу!»

Ну, я прочитал, что мне… я же всё же восемь классов окончил, читать умею. «Распишись». Расписался. «Занимайся».

Я винтовку чищу, вдруг слышу – пулемёты: та-та-та, та-та-та… А рота связи – под лесополосой. Там вот – хутор [Показывает], и прямо на окраине, почти на окраине, метров пятьдесят – лесополоса, где мы стоим. А слышим из хутора или где-то за хутором – такая сильная пулемётная стрельба! Я уже не стал и спрашивать, а сразу догадался: значит, немцы. Мне сказали: «Далеко, ложись» – а они, оказывается, часов в семь или восемь уже начали атаковать. Я быстренько собрал всё это…

- А винтовку откуда знали?

- Да, я забыл сказать: когда война началась, в станице Каневской был сформирован отряд. Истребительный батальон. И мы даже ходили один раз на стрельбище, по три патрона стреляли. Не на стрельбище – а у нас «глинище» такое было. По три патрона мы стреляли – и я оба, то есть все три – попал в эту мишень. Так что я в этом всём соображал.

- И винтовку могли собрать?

- Да, сам уже без помощи собрал, всё сделал. Ну да, прежде чем стрелять – нам же там показали уже, что такое винтовка, из чего она состоит.

Собрал, значит, стрельба идёт – я молчу, не спрашиваю у зам. политрука ничего. И вдруг ни с того, ни с сего, как говорится… вроде мы одни стоим под лесополосой, никого нету больше – бабах! – мины! Я ещё не знал, что это. Разрыв – метров за пятьдесят так. Один, второй, третий. Я – за зам. политрука. Мы залегли, лежим. Говорю: «Это что такое?!» - «Это снаряды». А я говорю: «Нет, это мины». Он семь штук бросил – и прекратилось всё.

И в это время подскакивает – я не видел когда, только слышу, зовут меня – командир роты связи. А он же всегда находится при штабе, он же ответственный за всю связь полка! Поэтому с него спрашивают всегда. Старшина меня: «Идём к командиру роты». Бегу к нему: «Я вас слушаю». «На лошади скакать умеешь?» - «Конечно, умею». Я не говорил, что в станице пас лошадей. «Вот тебе пакет», – и рассказал, как дорога идёт, как скакать. – «В основном иди по этой дороге, в любые отростки – не сворачивай, только по этой дороге. Вот она – до штаба дивизии. Вдруг встретится какое-то препятствие – уничтожь пакет. Сам доберёшься – доложи, что немецкие танки с пехотой атакуют полк».

А связи, радиосвязи – не было при отступлении: все радиостанции были на батареях, а батареи разрядились. И я потом видел их как-то дальше уже: они кричат, кричат – а их никто не слышит.

Но он – не сказал, что связи нет. Просто: «Скачи, вручи этот пакет! Любыми путями доберись туда и доложи то-то, то-то. Скачи аллюр три креста!»

А я даже не стал спрашивать, что это такое. Думаю: «Я же знаю, читал. Это надо скакать так, чтобы все силы лошадь отдала». И в то же время она может скакать, скакать, упасть – и всё, шагу не даст больше. Надо давать ей отдых через какое-то время, но я не представлял себе, как, когда.

И я – только садиться, но ещё – попробовал подпруги. Думаю: «Он их не отпустил ли?» Положено, когда человек встает с лошади – он отпускает ей подпруги. Вроде ж думаю и показать, что я соображаю в этих скачках. Подошел, попробовал – он не отпустил. И – только хотел садиться – как вдруг очередь автоматная вдоль лесополосы! Но так далековато был стреляющий, что пули – трррр! – и пролетели мимо нас, ни лошадь, ни меня, ничего не задели. А тем более – командира роты: он же стоит прямо почти в лесополосе, на краю её. Я как-то на доли секунды осёкся: «Что ж дальше-то мне делать? Скакать?» Командир роты тут на меня: «Скачи!» Но – не заматерился. И я тут с хода в галоп рванул – и побежал.

И скачу, скачу… с километр проскочил – дай, думаю, на рысь перейду и тому подобное.

И вот слежу я за дорогой… она лучше набитая, чем эти отростки всякие. Вижу – впереди поляна приличная такая, большая. И дорога через неё ведёт в лесок такой. Я скачу. В это время слышу гул – ууууу! – самолётов. Я так оглянул – боже мой, целая армада!

Скачу, скачу, а сам думаю: «Они летят так красиво, такое у них расположение, что пересчитаю их – мгновенно». Они – так вот [Показывает]: тройка, в тройке самолёт от самолёта, как будто его отмерило, как на парадах показывают! Две тройки. Потом – три тройки, потом три по четыре тройки. И все прямо парадом они летят! Думаю, просто красуются сами собой даже.

Идут – через меня, а я не боюсь: что же они – чокнутые, что ли? Из-за одного меня будут бомбить, что ли? Нет, конечно.

Я скачу, а их семнадцать троек. Это пятьдесят один бомбардировщик. Они через меня пошли на этот лесок – и скрылись там. Я доскакиваю до него – ну, это же было, может быть, сто-двести метров, я уже не помню. Но факт в том, что я уже у самой опушки.

И вдруг они, оказывается, пролетели в ту сторону лесок этот, а он небольшой был – и уже оттудова начали вот так вот [Показывает] – одни тройки, другие, дальше, дальше… – бомбить! Как поднялось! – представьте – пятьдесят один! Последняя сбросила – видно, четвёрка – бомбы прямо совсем рядом около нас.

Лошадь – стоит, а я держу её. Сам – лёг. Думаю, что ж я – сумасшедший что ли, чтобы скакать?! Минута – и я был бы в этом лесу! Я бы попал под это! А прямо совсем недалеко: обсыпало меня этой землёй, комьями... вот этот запах взрывчатки…

Я сразу понял, что вот эти рядом – это последние бомбы. Опять на лошадь – и через этот лес! Он весь, вижу – туда, сюда – всё изрыто! Дорога – на дороге вот такие комья земли [Показывает].

Это же август-месяц: земля – сухая, такая же, как вот в этом году была. Глыбы, комья – я уже держу лошадь: она сейчас споткнётся – я полечу, наверное, вперёд неё, и там от меня ничего не останется. Держу, скачу-скачу, выскакиваю с леса, смотрю – дорога там, и через неё – высота с тригонометрической вышкой. И вижу – с верха спускается кто-то в шинели… хотя это был август. Думаю – это и есть, куда мне надо.

Я подскакиваю туда. Он спустился – я к нему. Так и так. Вижу, что военный же. Командир.

Сразу говорю своё, мне же его примерно обрисовал командир роты. Отдаю пакет. Он разорвал, тут же прочитал, пакет возвращает. Да, расписался на пакете – я в карман его обратно. «Всё, скачи назад!» И я – уже потише – но скачу.

Проскочил в лесок уже, за него – ещё один лесочек там…

И вдруг меня кто-то останавливает! Встал. «Давай лошадь...» Привязывает… Я смотрю на него – думаю: кто такой? А я не узнал: это же измазанный старшина нашей роты! Что Вы думаете?!

Он идёт к бричке, достаёт котелок с кашей. Я же ускакал не евши. Он мне: «На, кушай, да скорей иди помогай могилу копать». Я думаю: «Какую, кому могила, что?!» Когда нас там всего-то...

Раз-раз поел, он: «Ну, скорей, скорей давай! А то уже отступает полк, уже батальоны остались!» Мне дал инструмент какой-то, я взял. «Вон за дорогой там ребята копают!»

Я пошёл – их там двое. Копают могилу. «Кому это?» - «Зам. политрука». Оказывается, я ускакал – немец снова начал мины бросать, и уже перенёс огонь. Видно, наблюдатель был где-то. Так просто же он не мог поправку взять. Никого нет, а он – именно по нам! Значит, какой-то диверсант… а диверсантов было много в то время! В нашей форме, на наших мотоциклах…

Значит, какой-то такой гад и корректировал огонь, потому что я уже стал спрашивать, а они мне говорят: «Огонь опять открыли миномётный, начали мины опять бросать. Одна рядом разорвалась. А они лежали там же, где ты лежал – и зам. политрука насмерть убило, а одного солдата тяжело ранило».

А я и не понял, куда же они того солдата дели. Даже, может, и в хуторе бросили – не знаю. Но факт тот, что – давай могилу копай! Мы долбим, долбим эту землю, втроём уже. А земля же – августовская. Но выкопали – вот так, наверное, если не меньше [Показывает]. 50 сантиметров.

В это время командир роты – откуда он появился, даже не знаю – подходит: «Давайте, хороните!» Приносят ребята, ложат его – а у него носки сапог торчат, мешают. Землёй закидывают – а носки торчат. Я говорю: «Да это же, как же это, это же не могила!» Он говорит: «Нельзя нам ни минуты, батальоны уже отступили и находятся дальше, чем мы. Мы скоро к немцам попадём, если ещё тут задержимся!»

Кое-как прикинули, на брички – и на Елизаветинскую. Она – здесь [Показывает]. И действительно – батальоны уже там были. Ну, нас, как роту связи, собственно говоря, приняли… одна бричка – да и мы же, как говорится, не воюем.

А батальоны заняли оборону по этой стороне Кубани – а нас переправили.

Там ещё была переправа на тросу. Трос проведённый, люди тянут – и она идёт. Брички – туда, и перешли. И там полк наш сразу весь переправился, а батальоны потом два дня вели бои. Даже на третий день. Правда, немцы их уже почти к Кубани прижали, и они никак не могли уйти. Чтобы переправиться – надо же встать. Если можно было до этого по-пластунски – то тут надо уже вставать, чтоб переплыть.

Сообщили, что когда немцы поджали наши батальоны к самой Кубани, чтоб в неё сбросить – в это время подошла «Катюша». Я её не видел, мы не видели: она была там где-то, позади… да не одна, а, видно, четыре. И они залп – как дали!

Четыре «Катюши» – это я так представляю, потому что потом я видел их по четыре. Они же батареей ходили, у них был залп длинный такой. И как они дали – так потом уже наши батальоны свободно переправились на эту сторону. Немцы даже ни одного выстрела не сделали. Только я этого не видел, а наши, когда отступили, рассказали, как «Катюши» дали залп – и они свободно стали переправляться.

С Елизаветки мы пошли на Михайловский перевал, на Туапсе. Жарко, воды нету. Мы этот перевал преодолевали – не дай бог. Там под деревьями лужи уже зелёные – так мы даже ту воду глотали! Но – поднялись на Михайловский перевал. Весь полк туда – и даже несколько орудий 900-го артполка – тоже нашего – залезли.

- К Горячему ключу?

- Нет, Михайловский перевал на Туапсе. Я знаю, что мы, когда поднялись уже туда – а перевал длинный такой, тяжёлый – вот один вскарабкался на дерево высоко – и говорит: «А, вон, вижу море!» Значит, мы где-то были уже возле него. И там уже мы свободно – знали, что ещё немца нету – сосредоточились.

Я только знаю, что по горам повели и нас, и всю дивизию так. Каждый полк получил задание. Куда, что. Факт тот, что наш полк оказался в старом лепрозории. Был такой Абинский район, и в его горах был лепрозорий для больных. Штаб полка построился, и – ну оттудова! А другие полки стояли ещё где-то в других местах.

Потом нам дали команду занять предгорье, а расстояние дали такое: от Горячего ключа – до станицы Ставропольская. Это 80 километров.

- Полку?!

- Нет, до дивизии. Но всё равно 80 километров для до дивизии – это огромный километраж! Поэтому сплошного фронта не было. То рота заняла, то батальон… опорными пунктами. В тех местах проходы, ущелья были. Где можно пойти на Туапсе аж до самого моря. Уж немцы-то знали, где. И вот мы это заняли предгорье всё.

Один батальон занял новый лепрозорий. В нём ещё жили врачи и обслуживающий персонал. И передний край проходил недалеко вот тут. [Показывает.] За новым лепрозорием – уже равнина, Кубань, и вот там наш батальон Яновского занял позиции. [Показывает.] Ну, а я оставался по-прежнему не ездовым, а конно-связным.

- То есть связь вся – на лошадях?

- Я – и в штаб дивизии, и в соседнюю дивизию… 383-я воевала там. Там вот эта гора… забыл, как её… и туда меня посылали.

Связь – держалась на ездовых. Конная связь. Телефонной – не было, радиосвязи – вообще не существовало. В штабе полка – и то… я же говорю: орут, орут...

Там тяжело нам пришлось зимой. Дорога – вначале по ней машины ходили: продовольствие, боеприпасы возили. А потом уже машины не могли: ишаками стали подвозить.

- Немцы – не атаковали?

- Атаковали. Но они же с равнины – их в горы никуда никто не пропустит.

Атаковали… особенно напротив нового лепрозория. [Показывает.] Дорога там была, вглубь туда … я по ней ездил тоже несколько раз, бывал там. Батальон целый оборонял этот проход! Они там очень сильно встали. Но и на других участках тоже, как говорят… но я же – всего лишь солдат, рядовой. Кто мне там доложит, где что происходит?

- Вы были при штабе полка или батальона?

- При штабе полка. Рота связи при штабе полка. Штаб полка – тут [Показывает.], а мы – через дорогу – рота связи.

Вроде у нас было три офицера: командир роты, замполит, и… и я всех не знаю, кто там ещё был. Повар…

Вообще, было тяжеловато нам. Во-первых, на ишаках много не увезёшь, а потом и ишаки не стали даже пробираться, потому что дорогу разбили, а морозов не было, не замерзала зима. Грязища – страшенная! Дорогу так раздолбали, что начали посылать уже пешие группы солдат аж в Пшаду! Там были армейские склады, оттуда брали и боеприпасы, и продовольствие. Это было примерно 80 километров. И мы это всё – ножками. Группа идёт – человек двадцать: туда и обратно. Кому что попадёт. И меня тоже однажды посылали туда пешочком. Лошади подохли все, нечем кормить было. Пешком уже все…

- Ели лошадей?

- Да вот именно что – нет! По глупости. Почему не ели? Потому что считали, что армейских – нельзя убивать. Хотя и голодали мы. А сама подохнет – уже вроде как и нельзя. Не ели, вот именно. Все лошади подохли – а мы их не ели. Как-то в то время не практиковалось такое, что лошадей можно кушать.

А вот послали меня туда на склады – ну, кому рису полмешка дали нести, кому что, а мне – ручной пулемёт и коробку с тремя дисками! Вот я и тащу их обратно 80 километров.

Ночевали по пути: далеко же. Поэтому остановку делаем на ночь – и опять идём. В общем, тяжеловато.

Станица Ставропольская – она уже в горах как бы, значит, в предгорье. Где-то самая крайняя на левом фланге, по-моему. И в январе или в феврале приехал генерал Гречко в дивизию и спросил: «Сколько нужно время дать, чтобы вы в Ставропольскую собрали один полк?»

Я не присутствовал, но говорят, что он дал командиру дивизии такое задание. Ну, тот говорит: «Суток двое». Потому что растянулся полк. Тот говорит: «Хорошо». Двое суток дал снять один этот полк со всех ущелий, и – в Ставропольскую. И на следующий день пойти в наступление на железную дорогу к Ахтырской, примерно вот здесь. [Показывает.]

Это самая ближняя была железная дорога… и автомобильная – это именно там, у нас. Все остальные – дальше были. И немцы – свободно по ним! Мы смотрим – они машинами мотаются туда-сюда. Видно даже мне. Я еду на лошади (когда ещё лошадь была живая), тоже на гору выйду через перевал, смотрю, слышу – там в полях женщины поют, убирают… уборка, значит. С осени ещё.

И вот немец дал, значит, наступать туда. Наш полк вышел – и пошёл в наступление со Ставропольской. Взяли пленных 120 человек и дошли до железной дороги.

Но немцы же не дураки: они же видят, что наши хотели! В Сталинграде – окружили, теперь хотели отрезать здесь: вот эту группировку Краснодарскую всю, всех чтобы! С севера там тоже подошли уже. И тут задача – только вот эту дорогу перерезать. [Показывает.] Подошли вроде, дорогу перерезали… но они – подтянули резервы с Краснодара! А на второй или на третий день – шарахнули так, что полк этот отбросили от железной дороги. Он вынужден был уйти, потому что народу слишком много погибло.

Правда, я уже был в другом полку, в 33-м. Меня перевели из связистов в 76-миллиметровую батарею. Батарея с лепрозория, в которой две лошади осталось: они – пушку тащили, а снаряды – нам каждому дали. По два – в вещмешок, а каждый снаряд – десять килограммчиков! И вот мы, значит, на помощь сюда пошли… [Показывает.]

Немцы ж было продвинулись до самого Пятигорска или до Грозного: аж там были! До Владикавказа! Так они же и оттуда мгновенно сняли все войска, и – сюда. Потому что поняли, что их тут мы обрежем – и им хана будет всем. Конечно, у них силы были, они тут держались везде наготове. Но наши уже были там, и наша ещё батарея подоспела.

Когда они атаковали, чтобы оттеснить – мы так удачно стреляли, что командир полка сам приехал, говорит: «Молодцы, так классно!» Они же думали, что артиллерии нет у нас. И, как говорится, свободно так расхаживали. А вдруг ни с того ни с сего артиллерия застреляла – и прямо по ним! Командир лично похвалил нас: «Вы сделали большое дело!»

Но всё равно у них там было и войск побольше, чем у нас, и боеприпасов… Оттеснили – и свободно до Краснодара стали гнать и гнать, а 14-го или 12-го февраля они уже легко взяли Краснодар. Почти что без боя. Только сейчас говорят, что бои были. Да никаких! Уже тогда там в Краснодаре у нас было не за что зацепиться: нету препятствий таких, чтобы создать оборону!

К Абинской вначале наш батальон подогнали. Как раз железная дорога – на правой, на северной стороне. Нам в атаку – утром. А перед нами всё поле было с осени вспахано! И мы стали подходить, шли уже к Абинской, пока без сопротивления. Дождь, холодно. Подошли к ней – а дальше уже идти некуда: там речушечка малюпонькая такая какая-то. Остановились. Ни плащ-палаток, ничего нету. Стоим.

Тут кто-то догадался: недалеко же железная дорога! Шпалы! Там метров сто, наверное, а то и ближе даже. Пошли, а – чем? Лопаточки у нас маленькие, а больше ничего же не было! И вот пошли эти выкорчёвывать шпалы. Две вынули, притащили сюда. Опять же этими лопаточками начали отщипывать – и сделали костёрчик. Два даже. И потом целое утро вот так отогревались…

А ещё на рассвете принесли нам водку! С кухни принёс солдат, красноармеец. Термос целый. Каждому стал наливать в кружку. Ну что, я выпил водки… она холодная, закусить нечем, даже воды нет… грязью же – не будешь. Дождь тут пролил везде – слякоть. Глотнул я – и ещё больше замёрз.

Стало совсем светло. «Занять исходные!» А – грязища: как «занять»? Тут по полю, по этой пахотной – ледок тоненький. На него встанешь, и – в грязь! Но мы – кто как выбрал где бугорочек какой – хоть что-то себе расчистили. Да, видно, руководство вовремя поняло, что там наступать нам невозможно. Что там один пулемётчик мог бы любой батальон уничтожить. Там не побежишь и не ляжешь. И нас в атаку так и не послали.

Тогда меня отправил старшина от имени командира роты за едой. Говорит: «Вот там-то, там-то – кухня. Иди скажи, пусть несут нам есть». Ну, так как атаки же – не состоялось. Я-то пошёл, а когда проходил под мостом – там лежал убитый один наш. Ну, я – дальше… какое моё дело? Кто-то подберёт же…

На кухне сказал: так и так, несите еду. И спросил: «А где штаб полка?» Я же в роте связи раньше был. А тут недавно передали по радио, что Каневская уже освобождена. И я так хотел письмо туда послать – и только-только написал! Думаю: «Интересно, отправили его уже из полка-то?» А они мне говорят: «А вон, метров 500. Там деревца – и штаб полка».

Думаю: «Сбегаю в роту связи». А эти – собрали продукты, набрали, что у них там было – и пошли. И проходят под мостом – а там лежит же убитый. И они подумали, что это я! Артобстрел же как раз был. Приходят туда к моим – и говорят: «А ваш посыльной лежит под мостом убитый».

Я возвратился – никто ничего, молчок. Я и не знал. Но оказывается, командир роты уже успел сообщить про меня это в полк! Бумажицу – раз! – чтоб меня со списков исключить: мол, Моргун погиб. Они же, повара же эти, кто несли еду – на обратном пути принесли в штаб полка и передали его бумажку. И там меня уже зачислили в списки погибших! Еле-еле доказал потом, что я – это я…

Под Абинской нас перевели на ту сторону железной дороги. Перед нами курганчик такой. И что Вы думаете?! Потом уже, когда мы взяли этот холмик – оказалось, под ним вырыто помещение. Заранее население немцам сделало. Южнее железной дороги – наш батальон. И – прямо против него! У немцев курганчик – ну, метров 150, наверное, от нас: от переднего края до их переднего края. Послали наш батальон ночью один, чтобы внезапно атаковать и взять этот курган. Чтобы внезапность! Батальон вышел, расположился прямо под их передним краем, но враг обнаружил нас, открыл пулемётный огонь – и внезапности не получилось.

Тут сам комроты как раз меня послал отсюда, с переднего края: «Побеги туда к командиру батальона, доложи, что такая-то обстановка. Что нам делать?»

Я пошёл… как раз не знаю, где комбат был… заместитель его был, капитан Петренко. Я говорю: «Вот так и так. Меня прислал командир роты сообщить, что мы вот здесь лежим, пулемёты подняться не дают. Что нам дальше делать?» Он: «Ну, давай, поведи меня туда». Говорю: «Ну, давай, следуй за мной». И – бегом… там на фронте не ходят пешком: бегают или ползают только, по-пластунски. Бегом перебегаем, бежим, бежим. Ночь, темно. Он [Немец. – Прим. ред.] же стреляет – бежим…

И – выбежали, я только смотрю – огонь вспыхнул! Оказывается, батальон сзади лежит, а я промахнулся мимо него. Чуть, если бы он не дал это… немецкий пулемёт заметил нас – и очередь влупил! А, оказывается, я провёл Петренку и себя мимо моего лежачего батальона! Все лежат же, а темно! Так я провёл его прямо чуть не на фрицевские огневые позиции!

Мы с ним как кувыркнулись с высоты! А этот капитан Петренко на меня матом: «Ты что, меня хотел к немцам?!» А я – что, дурак, что ли? Я сам не видел. Думаю: «Что же такое?..» Он поднялся: «Я ухожу, передай командиру роты – пусть отводит людей назад». Отвели.

На второй день – опять, значит… теперь уже один младший лейтенант, командир взвода со взводом. Во взводе было всего десять человек: людей-то в пехоте вечно не хватает. «Ну-ка вы попытайтесь. В 12 часов атакуйте».

Мы поужинали, значит, он нас вывел туда, по-пластунски мы подползли как можно ближе. Вот – его десять человек, он – посерёдке. Мы лежим, а часов-то ни у кого же нет: ни у солдат… красноармейцев – тогда ещё… ни у младшего лейтенанта нету.

Он [Немец. – Прим. ред.] постреливает из пулемёта, а мы лежим себе, прижавшись к земле. Что нам? А он больше стреляет – туда, он же не видит, что мы лежим у него под носом.

А перед передним краем у нас было выставлено боевое охранение: станковый пулемёт от внезапного нападения. Оттуда солдат один подползает к нам. И я как раз недалеко от командира взвода лежу. Он говорит: «Товарищ младший лейтенант, сейчас уже 12 часов 15 минут. Комбат приказал атаковать». И пополз обратно. Младший лейтенант мне: «А ну-ка, проползи, всем скажи, чтобы приготовиться в атаку». Что там, десять человек, подумаешь, раз-раз, прополз: «Приготовиться, приготовиться!» Расстояние друг от друга не сильно увеличено, не то что днём, потому что друг друга слышно. Прополз, сказал, вернулся на своё место, ему говорю: «Всё сообщено». Ну, как говорится, он передохнул там…

«Встать», – тихонько даёт команду. Тишина. «Встать!» Все встали. «Вперёд». И мы идём. Ну, «идём» – прямо бежим, можно сказать. Но всё же так это не слишком: чтобы не растеряться, чтобы связь не потерять друг с другом же. А у самих – нерв!: вот же он даст сейчас с пулемёта по нам уже! Мы же знаем, он же вот строчил всё время!

У меня граната в руках – и у других тоже так. Мы бросаем гранаты туда – уже видим, что мы вот-вот пришли к их переднему краю. А он [Немец. – Прим. ред.] молчит. Гранаты три или четыре бросили, «Ура!» – не выдержали. Хоть надо было внезапно, чтоб тишина была, а мы заорали всё равно все: «Ура!» – и на эту высотку…

Честно говоря, его там уже не было. Он, наверное, ровно в 12 часов начал отходить. Потому что он видел, что уже – всё. Ведь он нас продержал под Абинской почти целый месяц не так просто. Он нарочно держал нас. Туда и бригаду морскую даже присылали, и она не могла ничего сделать. Что значит – подготовил оборону!

Некоторые спрашивают: «Почему это вы под Абинской станицей какой-то, как говорится, замызганной – ни город, ничего – целый месяц стояли?» А потому что там была – о б о р о н а. Там были то высотки, то есть более удобные места, то низинки заминированные с колючей проволокой... он подготовил там это всё.

Атаковали, всё, меня посылают: «Прыгай». Я сам такой худющий был. «Беги, доложи: мы взяли высоту. Что дальше?»

Я бегом назад прибегаю, докладываю. Из боевого охранения, там телефон был. «Так и так», – звоню, что мы взяли высотку. Тут же комбат: «Давайте двигайте на Абинскую, только аккуратненько смотрите, чтобы в засаду не попали».

Не знаем, что действительно ли он отошёл. А может, отошёл – да засаду устроит такую, что и ни одного живого не останется!

Я прибегаю, говорю: «Сказал так и так, на Абинскую двигаться». Ну, Абинская – уже совсем вот так станица: метров триста, наверное, хаты стоят. Мы цепочкой так идём вот тихонько, прямо через поле чистое такое, ровное. Идём, идём, пришли в один дом, стучим. Молчок, никого нет. Второй – тоже никого, в третий стучим. Женщина: «Кто там?» - «Свои, открывайте». «Ай, наши, наши, ура!»

Открыла, рада такая, что Вы думаете? Вот там не дом, а хатка, кажется. В этой хате дед один, две молодых женщины, замужние, с детьми уже, и бабушка. И это они сколько уже под немцем...

Мы: «Как же вы тут жили? Передний край же, вы же на переднем крае! Любой снаряд мог вас всех тут изничтожить». «А нам, – говорит, – некуда идти. С такой капеллой… семья – считайте, сколько. Нам некуда было в Абинске двинуться, поэтому мы в подвале больше жили. Подвал у нас есть, вот мы там. Особенно, – говорит, – последние два дня немцы нам сказали даже из подвала не выходить».

Они, оказывается, заминировали вот это поле всё. А мы – десять человек! – прошли – никто не взорвался!

Мы грязные, немытые. Она говорит: «Кашки вам дать?» Каша – кукуруза там намолотая, без жиров, без ничего…

А мы в комнату вошли только втроём (я зашёл, ещё один солдат и младший лейтенант), остальным командир взвода говорит: «Вот видите, смотреть в оба: а то мало ли чего, где-то немцы тут».

Хозяйка кашки мне даёт, я – быстренько её!

Командир взвода говорит: «Скорей, скорей давай, беги, доложи, что мы в Абинской».

И я, значит, бегом. Там всё время бегом. Я бегом и бегом. Бегу, смотрю – справа, тоже с нашей стороны, оттуда, с красной стороны, перебежками бегут пять человек. Лунно стало, как-то видно. А я один перед ними. Я так остановился, они залегли. Один встаёт и видит, что я стою – и, значит, ко мне приближается: «Ты кто?» Я говорю: «Я так и так, то-то, с такой-то дивизии, с такого-то полка. Наш взвод, – говорю, – уже в Абинской. А вы, – говорю, – кто?» - «А мы разведка 2-й гвардейской дивизии».

Значит, они получили сведения – и сразу же распространилось, что мы взяли высотку. Сразу поняли все, что немец отходит. И они послали разведку. Я говорю: «Ребята, перебежки не делайте, идите во весь рост. Там наш взвод. А то они примут вас за немцев – и начнётся перестрелка между вами. Поэтому вставайте и идите. Да наших не перестреляйте тоже». А сам побежал. И в это время вижу: в Абинской – вспышка, и три пожара одновременно вспыхнули. Это я говорил щас дольше, а они – мгновенно так! Ну, мне-то – хрен с ними, там пусть горит, я-то – бегу…

А тут уже, где боевое охранение – пришёл замкомбата и командир со 2-й роты: во втором эшелоне рота была там, видно. Рота, сапёров взвод, уже тут целое собрание собралось. Я ему докладываю: «Так и так, мы в Абинской. Я, – говорю, – уже в хате был, мы уже на окраине». Он сразу же в штаб полка звонит, командиру полка, докладывает ему.

Тот: «А ну, дай ему трубку». Этот – мне. «Ну, где там вы были, куда вы попали?!» Я говорю: «Как куда? В Абинской». - «Да вы не заблудились?!» Я говорю: «Как «заблудились»? Я уже в хате был у тётки, она даже кашей меня подкормила». Он так замолчал: «Ну, дай трубку опять капитану». Я отдал.

Замкомбата говорит: «Сильно не углубляйтесь, остановитесь там, потому что мало ли где засада, мало ли… что там вас группа – десять человек? Да вас изничтожить запросто можно. Ждите нашего подхода. А как вы двигались?» Я говорю: «Да так, прямо через поле». Но он же умный был. «Не может такого быть, – говорит, – чтобы немцы не заминировали. Такого у них не бывает, чтобы поле не заминировано». Я говорю: «Не знаю, мы цепью прошли – и я вот бежал сюда. В темноте же не смотрел, где мины, где нету». - «Ну, беги. Так, как ты пришёл, так назад и беги». А он сразу при мне тут: «Командир сапёрного взвода, а ну-ка по железной. Мы пойдём по железной дороге. Тут недалеко она. Вы первые проверяйте дорогу – а мы за вами ротой».

И я только от него вышел, метров двадцать прошёл – тут солдат один, красноармеец: «Ты как?» Я говорю: «Вот так: через высоту и – прямо туда». И он за мной, видно, попёрся. Я с высоты спустился вниз, вдруг слышу – взрыв. Я обернулся – взорвался парень. Ну, надо же! Нас десять человек солдат и одиннадцатый младший лейтенант туда прошли, потом я прошёл туда-сюда, а он один-единственный – взорвался…

Пришёл, доложил это младшему лейтенанту, что так и так, комбат сказал не двигаться в Абинскую без него, пока они не подойдут, потому что нас могут немцы изничтожить запросто.

Вот так мы Абинскую взяли.

После войны у нас встреча там была – уже по поводу освобождения… не знаю, какая годовщина. А на сцене выступает секретарь райкома партии, ему подготовил доклад наш один командир взвода противотанковых орудий. И выступает и говорит: «Первым ворвался сюда командир взвода», – нет, он не назвал даже командир взвода, – «Василина». А Василина – это командир взвода противотанковых орудий. «Первым ворвался, расстрелял пулемёт, там ещё что-то…»

У меня – тааакие глаза! Как «ворвался»?! Как ты мог вперёд пехоты ворваться?! Бывает ли такое, чтобы артиллерист оказался впереди пехоты?! Ну, и я выступить хотел бы, но они тут же закруглили меня: «Остановись, ладно, ладно…»

Пошли в столовую тут, нас в ней угощали. Я ему говорю: «Что ты дал доклад – зачем это врёшь? Мог ли ты со взводом с пушкой вперёд пехоты прорваться? Тем более, что там всё это поле изрыто то окопами, то воронками. А ты со своим орудием вперёд пехоты? – говорю. – Или ты бросил орудие да сам побежал вперёд нас? А чем же ты стрелял там?» Пулемёт у них, что-то там ещё... «Так как, – говорю, – бывает ли такое, что артиллеристы вперёд пехоты?» - «Да нет же». «Так а чего ж ты врёшь?! – говорю…

Ну и опять же после войны в газете было, будто он в Абинскую первым вошёл. Это же надо такое!

Но сейчас – не знаю… живой ещё, наверное. Я связь с ним потерял. Он прямо сейчас со мной боится встречаться. Знает. А знает, почему: потому что тут же «голубая линия», мы же на «голубую линию» вышли! Мы пополнились. До Крымска дошли – и нас отвели в Краснодар, всю дивизию.

- Как Абинскую взяли – так и отвели?

- Да, подошли до Крымской. С неделю, может, дней десять там. Тоже оборона была. Дождь, слякоть такая. Но нашу дивизию отвели. Для чего? Потому что в горах – ни разу, как говорится, не купались, не мылись – ничего. А потом же приказ вышел: новая форма стала и Советская Армия. С погонами. Нас тут, значит, всех искупали, одели в новую форму, пополнили, сделали нам боевое настроение. А то мы уже людей уйму потеряли. Людьми пополнили, знамя вручили. И я же присутствовал там!

- Как Вам введение погон?

- Ну, ввели – даже приятно как-то. Хоть видишь звание сразу, что к чему. А то было – как-то не по-нашему.

И оттуда же на «голубую линию» мы опять попали. На первой же атаке мы ночью вышли на передний край, и в это время вышли немецкие танки. А людей было у нас – столько много! В окопах мы сменили там какую-то часть, что некуда даже ружья противотанковые деть, нельзя пулемёты спрятать: некуда было… людей – так много, полно! И они всё на бруствер положили. Но немцы, как рассвело – как глянули везде… я так представляю, подумали «смотри, что делается!»

Они вызвали танки. Не знаю, сколько. И танки – давай расстреливать нас в упор. А вот этот же чортов Василина – ни одного выстрела не сделал! Его только потом вызвали. И об этом никто же не знал, только я как-то: как его вызвали. Я – почему: я как раз был опять же связным, меня послали.

А так – да: я перескочил, мы всё же пошли, но атака была уже не та. Во-первых, погибшие, потом все прятались и не слышали команды. Бежит сержант какой-то, кричит по траншее: «В атаку, в атаку». А пока он пробежал – получилось, что атака не организованная была. Но вышли всё равно. И дошли уже ближе к немцу, уже передний край его. И вот он как открыл огонь! Жутко: то там рвётся, то там, то там. А он заранее подготовил… называется, так сказать, заградительный… заградогонь. То есть он в определённую полосу стреляет уже, как говорится, не меняя прицела. Или меняет там.

Миномёты противопехотные…

Люди падают: один убитый, другой раненый, третий здоровый, но ему уже страшно, потому что все падают. Цепь залегла и не движется. И лежим мы, может быть, час и больше. Никто не шевелится. Солнце припекает, всё такое. Начали, кто не раненый, потихоньку, по-пластунски, назад. А снайпер… только и слышишь: не выдерживает у людей, начинают подыматься… и раненые тоже… а он только – щёлк!, щёлк! – только и слышишь, как добивает.

Я вижу, как людей многих там положило, и – снова назад. Подползаю… человек пять нас, наверное, вернулось в окоп свой – а в это время пробрался к нам ещё младший лейтенант, секретарь комсомола батальона.

Приполз: «Ну что там? Кто там живой, как командир роты?» - «А откуда я знаю?! Вот нас тут человек пять». Он опять на меня: «Ну, ползи обратно туда, поищи. Проползи по переднему краю, где лежит батальон: узнай хоть, кто из командиров рот живой, что он думает, как, что. В общем, доложи».

Ну что, приказ есть приказ. Выполз – и пошёл-пошёл-пошёл. Уже опытный, как говорится. Ползать научился. Подползаю – воронка небольшая: два человека сидят там. Один младший лейтенант и один солдат. У солдата обе ноги пораненные. Он двигаться совсем не может. Младший лейтенант – у того глаз. Осколок, видно, попал вот сюда [Показывает.], глаз выбило – и яблоко вот так вот висит. В плечо раненый, в руку. А ноги – целые. Он меня спрашивает: «Куда мне идти?» Он уже в таком состоянии, что даже ориентировку потерял. «Куда, скажи, мне идти? Я могу, ноги у меня работают. Я могу уйти».

Я говорю: «Милый мой, да ты сейчас подымешься – тебя тут же добьёт снайпер. Терпи». Уже кровь запеклась у него, уже не льёт. Я говорю: «Раз так, у тебя, видишь, уже кровь не льётся – значит, до темноты. Если хочешь жить, дотерпи». Я стал спрашивать у него своё – «А я ничего не знаю». Да что он? – такой же, как и я. В цепи шёл.

Пополз опять по цепи… лазил, лазил. Там убитый лежит, там раненый, там ещё какой-нибудь, даже и не смотришь. Подползаю – а тоже ещё опять воронка какая-то. Там два офицера – командир роты и взводный. Говорю: «Так и так, меня вот прислал комсорг, с батальона он пришёл. Хочу узнать, что за обстановка, что там, что вы думаете, что там можно сделать? Вы можете?» А ротный говорит: «Я сам раненый, правда, легко. Младший лейтенант около меня – тоже раненый. Я тебе ничего не скажу, потому что не знаю, что там, за этой воронкой, делается, сколько погибших, сколько раненых, сколько живых. Есть ли живые? Лежишь – думаешь, что уже все мёртвые, один ты живой».

Я пополз опять назад. Говорю: «Так и так. Нашёл командира роты с одним командиром взвода. Они ранены. И там ещё раненые. Никто может сказать, что там есть, кто живой, сколько их…»

Ну, он побежал к штабу, а мы в окопе до вечера, как говорится. Утром – меня опять к штабу связным. Пришёл – тут уже сведения собрались. Начальник штаба, слышу, по телефону докладывает: «В батальоне предварительно, примерно 46 убитых, 80 с лишним человек раненых. А в батальоне – триста человек примерно. Ну, остальные живы. Вот такие потери. Пулемёты – почти все потеряны».

В бою ручные пулемёты – они тяжёлые, особенно если раненый… а убитый – тем более. Убитый вообще ничего не может взять, и даже раненые – и те оружие бросают, потому что попробуй с пулемётом пробраться в тыл! Они всё бросают.

На него – ругаются там со штаба полка, что-то на него там это...

А я как раз ночью двигался же… по нейтралке бежал к штабу: надо было, послали меня куда-то. Меня же вечно посылали куда-нибудь, что-нибудь. И там я через один пулемёт даже споткнулся, чуть не упал. Говорю начальнику штаба: «Один пулемёт я могу принести. Не сейчас, а когда ночь будет». Сбегал ночью, приношу ему… но он из него не стал стрелять… почему, не знаю. Его вызвали.

Вот так мы воевали.

Я как раз был возле штаба связным: слышу, комбат собрал оставшихся в живых офицеров сделать разбор, почему не удалась атака. Полный батальон в составе – все, и противотанковые ружья, и пулемёты – всё было, а атаки не получилось. И там один командир роты, который живой – как говорится, прямо сказал: «А виновата в первую очередь эта противотанковая артиллерия наша. Она против танков ни одного выстрела не сделала. А почему? Понятия не имею». Ну, комбат: «Мы разберёмся». А потом он чего-то, этот Василина, как-то сгинул. И я его встретил уже в другом полку: то был в 33-м, а это уже в 35-м он вдруг оказался.

- 1133 и 1135, да?

- У нас были три полка: 1133, 1135 и 1137. И 900-й артполк, артиллерийский полк, там зенитный ещё дивизион был, медсанбат был, сапёрный, разведбатальон...

Вот так эта была война у меня.

Всего я воевал тут – в том числе наша дивизия, конечно… в дивизии – четырнадцать месяцев!

2-го августа немцы вошли в Каневскую, 5-го августа я уже участвовал в бою, Копанская, а 7-го октября 1943-го года наша, опять же, дивизия – повезло нам – взяла последний населённый пункт Сенное, это уже аж на берегу. И 9-го – стало уже три полка, а то один полк был. И два полка взяли Запорожское.

Я там не был. Я – только тут. Я же не могу быть везде.

Немцы, значит, что сделали: подошли к переправе… вот переправа. [Показывает.] Так они взяли… у них огнемёты ещё – поставили огнемёты в Сенной! И пулемёты, и всё. Сплошного переднего края не было, а – так...

А мы же идём уже, впереди идёт там, как всегда, разведка, рот раскрыли. Море уже видно, думаем: «Всё, на Кубани кончилось, мы живы». И вдруг вот тут пламя огневое как дало – он сразу всё включил! И из пулемётов по нам! Погибло там – не помню уже сейчас, сколько…

Там могила под Сенной, памятник поставлен. Это – нашей дивизии. Вот я там был как раз. Но в сам огонь не попал как-то. Сразу же мы тут залегли – но это кто под огнём попал. Ведь не все попали…

И он [Немец.] – что?! Ночью – отвёл! На второй день – их уже и нету. Он практиковал такое, чтоб сделать нам какой-то… как говорится, людей уничтожить чтоб. А сам уже тут же отступил ночью.

В Запорожской – тоже, только там у него огнемётов не было, как я слыхал. Но там тоже все эти пулемёты…

На второй день подтянули артиллерию – и взяли Запорожское, вышли тоже к морю. И таким образом 9-го октября… а война – считайте: была весь август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль, март, апрель, май, июнь, июль… даже октябрь, понимаете? Четырнадцать месяцев! Я уже не считаю, что 7-го октября вот тут в Сенной…

- И Вы ни разу ранены не были?

- А вот и действительно: раненый – ни разу не был! А контуженный – трижды.

Засыпало: снаряд разорвался… танки стреляли. Мы стоим в окопе, кинулись – окопы неглубокие. Ячейка - глубокая. Туда!

Раз, два, три, и я – четвёртый. Ой, думаю… лёг рядом.

Снаряд – как даст по брустверу прямо этому!

Завалило – всё, в том числе и меня. Получилось – на дне лежал. Но я как-то так, что руку эту мог вынуть. Она засыпана, но не слишком много. Я раз, стал поворачиваться, а она прямо земля тебя обхватывает, прямо плотнее вроде как тебя ещё как связывает. Кое-как начал расчищать, расчищать... вылез.

А эти трое – засыпанные.

Я – к ним. Думаю: «Ну свои же!» Руками расчищаю, добрался до одного: вещмешок уже. Вещмешки же – у каждого. До мешка добрался – в это время бежит сержант: «В атаку». А в атаку ты не имеешь права задержаться.

Я бросаю – и иду в атаку. А после неё, когда уже сорганизовалось, я командиру роты нашему, он живой остался... а уже тут бегали солдаты через них, уже землёй ещё засыпало... – я командиру роты говорю: «Вот тут трое человек похоронены». Он мне: «Так пускай. Что их доставать будем, да снова хоронить? Они уже похоронены – пусть лежат». Так они в земле засыпаны и остались.

- А как немцы с «голубой линии» уходили – расскажите, пожалуйста: Вы же как раз там были…

- Да. Снайпер по мне стрелял на «голубой линии»…

Опять же, после этого боя штаб батальона оказался прямо на переднем окопе! Уже заменили часть наших, кто куда…

И – связь порвалась телефонная. Перебили минами всё. Послали от нас одного солдата. Он пополз, пополз, его – опять. А тут уже у нас двоих снайпер снял, и этого – то же самое. Пропал. Неизвестно: раненый или убитый – не знаю. А они сидят в блиндаже, штабные-то…

…я потом уже узнал, что замкомбата говорил, что никто не может туда сейчас днём добраться: прямая дорога на тот свет. А начальник штаба: «Вот Моргун, значит, сможет». Поспорили на мою жизнь. Что думаете?!

Он мне даёт какую-то писульку, начальник штаба – и вот: в роту.

«Винтовку – брось: она тебе всё равно не нужна, ты с неё стрелять же не будешь. Оставь её тут».

Я выполз. Ползу уже поверху перед передним краем. Подполз, ползу – и так смотрю, думаю: «Ага, траншея же – немецкая». А за траншеей видно, что там бугорочек, что-то наставлено, деревья, ветки вроде…

Думаю: «Этот же снайпер, где же он там, сволочь, сидит и нас оттуда щёлкает?» Ползу – а сам думаю: «Ну что ж ты, гад, не стреляешь?» А видно, когда я так посмотрел – а там вроде бугорочек: он ему мешал, небось! Я дальше выползаю уже на открытую – значит, он сейчас стрельнет! Я принимаю решение – какое? Схватиться во весь рост – и рывком вот так вот бежать в окоп! В следующий окоп!

Но, значит, ведь каждый человек, когда собирается подпрыгнуть – он как-то на секунду, на долю секунды – останавливается, а потом прыгает. Я же вот… сразу – думаю – нельзя: я знаю, раз он такой классный мастер – значит, нельзя и доли секунды ему дать! Я, как бежал – вот туда-сюда добегаю – и прямо вот одной, как бежал – так и прямо прыгаю туда, даже не прыгаю, а прямо встаю, как говорится, ногой…

…он не подумал, видно, что я могу так прыгнуть! Собственно, не прыгнуть – а свалиться туда… почему – потому что я свалился – там пулемётчики сидели. Они на меня – матом. А пуля – щёлк! – в бруствер – и они замолчали: видят, что пуля прямо вот как бы через меня, но – только в бруствер!

Я успел в этот момент, потому что я не прыгал, а валился прямо туда. Вот так.

Пошёл-пошёл оттуда по этому ходу. Потом там ещё один окоп, совсем пустой, но – он просматривается. Я – в окоп тот, значит. Иду, иду – о, убитые лежат. Я между ног там, между рук: они же вот так [Показывает.] лежат.

В полках существовали похоронные команды. Вот они всех убитых стащили туда – и как вот тянули на спине его… поднять-то на переднем крае – нет, никак... А стащили их туда – и они так все и лежат… вот так открытые глаза… и это не первый день. Ремни затянуты – а уже раздуло их. Глаза – вот такие…

Заваленный ими окоп – метров двадцать. А их – столько, что мне и встать там негде! То я вначале там между ног, между рук где-то как-то, но не выбирался уже, а вставать на человека – как-то жутко. А вижу – мне уже некуда встать. Я уже тогда не смотрю на них, а прямо по трупам бегу эти двадцать метров или там сколько. Бегу, а сам не смотрю. Когда они сами вот так на тебя смотрят...

Прямо по трупам пробежал, а хоть я и видел этих убитых уже – но вот тут увидеть столько их, да ещё по ним шагать – прямо аж дурно делается, честно говорю, прямо вот ощущение очень даже такое…

Проскочил – выскочил с окопа: тут – низинка, снайпера не видно. Тут наш танк подбитый стоял. Уже такое болотце или что-то такое. Вот к танку, мимо танка – и уже в окоп роты нашей.

Прибежал, командир роты – в блиндаже. Я к нему: «Товарищ капитан (или кто там, я не помню) так и так, я связной, вот вам распоряжение». Он берёт эту бумажку, читает: «Да я и без них знаю, что это. Я уже это давно сделал».

И до меня тогда только дошло, что не нужно это было им, никого туда посылать! А им надо было, что – я могу или нет!

Он говорит: «Я это давно уже сделал. Чего они опять?..»

Что там было написано? Я же никогда не знал. Я отдавал ихние бумаженции. А он даже не в конверт, ничего, а так просто бумаженцию дал. Что там было написано – понятия не имею. Но он меня, начальник штаба, когда отправлял – он говорит: «Отнесёшь – и там оставайся до вечера». Потому что нет смысла назад по-светлому возвращаться.

Вот в «голубой линии» мы всё же двинулись мимо Варениковской. Тут уже боёв почти ноль что-то на нашем участке. Может, там где-то другие полки… мне же никто не докладывает, я же солдат. Но мы, можно сказать, до Варениковской дошли. Мимо неё. Вот там, говорят, в городе был бой. Но на нашем участке что-то мы вроде без боя: так прошли. И вышли мы как раз в конце концов вот к этому посёлку Сенному…

…да, больше там боя нигде не было, это сейчас уже немножко забывается…

…а уже другие дивизии вышли к морю, уже освободились. Но наше направление было – у каждого же задание есть своё, что именно вот по этому [Показывает.] взойти сюда. И те два полка взяли Сенный, Запорожскую… Сенный – 7-го, Запорожскую – 9-го утром, и вечером Москва уже салютовала нам, что мы освободили полностью Кубань. Так и передали, что такого-то числа войсками освобождена полностью Кубань и Таманский полуостров, вот так!

Нас отвели… в частности, наш батальон был отведён в Голубицкую. На берегу моря. Мы там стояли почти что месяц. Это было в октябре, а 5-го ноября – тронулись мы. Мы не знали – как другие полки там? Все же растянулись.

Гитлер хвастал, что он снова захватит Кубань, всё такое, что это, мол, всё временно, знаете... И поэтому нас расположили там. В самом деле, думаем – может, ума хватит? «Десант будет!» Но его никогда не было.

Мы там, правда, покупались, отдохнули хорошенько. На винограднике побыли. Потому что мы, когда взяли – там недалеко, а это же – октябрь, созревание винограда! Туда же немцы никого не пускали… не то что не пускали – они минировали же везде!

И мы тоже, когда пришли – нас послали роту туда, чтобы мы не пустили жителей, потому что там мины могут быть. А они же – полезут! Поэтому нас довели, остановились, сказали: «Туда не лезьте. Если что – то там очень-очень могут быть мины».

Ну, уже сами мы там... я, например, три дня практиковался на минах. Прошли, проползли, как говорится, прощупали. Мин нету. Ни одной мины не оказалось. И мы, как говорится, этим виноградом блаженствовали – вот так! До того, что нам селедки начинало хотеться, а виноград совать уже некуда было. Вот нам это за все наши труды, за все наши беды – виноградом.

А 5-го нас подняли и вывезли в Коса Чушка, знаете такую? Она же – так: то уже, то шире, то вот такая. 16 километров, что ли? Вот нас ночью – туда, и – десант морской десант под Керчь! Но я не попал. Ни наш батальон, или вообще наш полк, я не знаю. Дивизия же это. А разве можно всю посадить дивизию? Даже уже не беру там подводы, машины там, тылы. А боевые даже – и то надо столько там транспорта, чтобы всех…

…а может быть – и наш полк тоже частично брали, какие-то батальоны.

Первые – там высадили несколько… там, батальон, два, три, может быть. Постарались. Немцы встретили их, конечно. Но силёнки были разные, и наши продвинулись. И я уже лично с подразделением высадился, когда наши заняли Капканы. Уже вот тут [Показывает.], а Капканы – такой первый населённый пункт был, я запомнил. Мы там были, а потом постепенно брали то завод Войкова… взяли, то потом завод-колонку, под самой Керчью.

Там новые дома – говорят, там немцы жили, что ли, специалисты какие-то. Колонку – взяли. А потом уже третий раз продвинулись аж в Керчь уже в саму. Если Вы были в Керчи – там есть курган…

- Митридат?

- …нет, Митридат – это гора. А то есть курган – и там, говорят, стояла гробница мраморная. Угол так отколотый, но – большая такая, мощная. Вот за ней метров пятьдесят–сто – передний край проходил наш. Два домика частных было, и они друг от друга вот так [Показывает.], и я там сам себе загородил. Копать нельзя: там вода была близко, так что сделал из блоков (там же блоки в основном) загородку, накрыл там разной мурой, и сверху ещё блоков – и туда лазил, как в собачью нору. Вот там и у него [Немца.] передний край проходил.

Однажды мина попала прямо на крышу моего убежища. Ну, засыпало, но не пробило ничего. Там нам завезли в определённое место дымовые шашки. И вот нам дал командир взвода задание в течение ночи 60 шашек принести оттуда. Место указал, мешок дал. А грязь такая... И вот я туда по десять шашек, по-моему… шесть раз за ночь ходил. По окопу идёшь – всё такое грязное, что я когда принес последние, на мне шинель вся грязью облипла.

Но наша российская, русская шинель – она была непромокаемая! Да, это не то, что сейчас… как говорят – там чуть-чуть дождик, а современное всё – уже насквозь. А вот тогда – и дождь идёт, и всё – а она обтекает, обтекает, а промокать почти что не промокает.

И вот дают команду один раз: ложную дымовую запустить, будто вроде наши в атаку пойдут. Мы как начали пулять эти! Зажигаешь, бросаешь – а сам прячешься. Вот уже через улицу там немцы были. Мы на этой стороне – они на той. Вот мы это бросаем, бросаем...

Он же [Немец.] – как открыл огонь артиллерийский – это вообще! Ну, полностью, видно, выпустил всё, что у него было. Он думал, что мы под дымовой завесой пойдём в атаку. И он, конечно, в первую очередь открыл огонь по переднему краю нашему. Это жутко что! Чуть ли не все домики, дома, хаты – всё поразбил… что тут творил!

Когда закончилось, пехота подошла к нам, один: «Чтоб вы, идиоты, тут больше дым свой не пускали! Нам тут жизни не дают!» Я говорю: «Так что ж мы, сами под себя? Приказывают – вот мы и зажигаем. Что ты думаешь?»

А второй раз уже пустили – он уже особо и не стрелял. Потому что понял, что это всё ложное. А ночью 11-го апреля наша рота одна ворвалась! Я был, опять же, связным. Передал, что рота ворвалась в траншеи немецкие. Ага: значит, и остальные начали туда...

В этот день, в эту ночь, вернее – к утру полностью Керчь была освобождена. И наши все войска двинулись. Там за Керчью какая-то лощина такая, поле большое, ровное, километров 12, наверное. Мы шли в основном, можно сказать, такой цепью как бы. Уже ждали, и точно – впереди там небольшая такая высотка.

Он [Немец.] установил там батарею артиллерийскую, ну, наверное, пехоту тоже, и – давай! А у нас уже и танки были, несколько. И вот мы, значит, идём на эту высотку, а он с артиллерии – по пушкам, по нашим танкам – огонь. И прямо я иду, а танки недалеко. Снаряды, противотанковые снаряды – они не рвутся. Об землю – шарах! – и дальше полетел. Шарах! – и дальше. А я – иду… а что мне? Он же не по мне стреляет.

И – он видит, что нас много! Мы уже – так: центр как бы придерживаем, а фланги – пошли-пошли вот так в обход. Большое же поле там. Вот он видит, что вот-вот мы закроем его. И он – раз! – собрался – и уже на машинах. На машинах – шарах! – и все рванули. Ни людей никого, ни пушек, вообще там ничего уже нету…

Потом – после Керчи – у нас танковый полк появился, и на него, на танки, посадили один батальон. Но вот чей батальон, я не знаю. Может быть, нашего полка, может быть, другого. Ну, конечно, это подвижная группа… потом там их ещё поддерживающие какие-то были. Что мне, докладывать будут, что ли? Я солдат. Но – так, по слухам. И они вырвались вперёд – и пошли, и пошли, и пошли.

До Феодосии – девяносто километров. Я запомнил, что «девяносто» сказали, когда мы их ножками за два дня прошагали. И вот, не доходя Феодосии, идут нам навстречу: колонна пленных немцев! Целая колонна: человек сто. Нашего даже сопровождающего нету. Их старший и ведёт. Прошли ещё немного – опять: ещё одна колонна идёт! Оказывается, эта подвижная группа не дала им возможности там окопаться, закрепиться: атаковала, и они – всё. И они, значит, построены, и им говорят: «Вот туда, откуда мы пришли – туда идите».

Вот так и пошли дальше пленные без всякого сопровождения. А куда им деваться? Оружия же нету у них, оно всё сдано, забрано. И они идут, а мы стоим смотрим… там лесок, они в нём скрылись – и мы двинулись дальше.

Так что мы Феодосию не штурмовали, её без нас уже взяли. Мы только прошли её – и опять дальше. То есть подвижная группа вот эта впереди шла и успешно действовала. Крупного такого сопротивления у них [У немцев.] не было подготовленного, и мы, как говорится, только шли, денно и нощно, всё время. Ночью идём – и спим. Остановилась колонна, ты головой в соседа – шарах! – ага, пришёл. И вот так до самой Ялты мы почти всё Черноморское побережье как бы освобождали.

- По самому побережью шли?

- По побережью, да. Все вот эти: Алушта, Алупка, Гурзуф – всё мы освобождали, как говорится. Ну, не я лично, но наша дивизия.

Подходим к Ялте, не знаю, сколько… километра три. Там тоже большая такая поляна – и дорога идёт по краю. И эта поляна забита расстрелянными лошадьми! Там столько лошадей, а все такие крупные! Немцы, видно… им уже некуда было их девать. В Севастополь тащить? Зачем они там нужны? Они уже не нужны им. Но и нам отдать им было жалко, и они их поубивали там. Все были в голову расстреляны. Просто жалко, столько… там сотни лошадей было расстреляно. Ещё не разложившиеся, ещё только они пару дней, может, назад убили их.

Но в Ялту мы не зашли, потому что дорога проходит рядом с ней.

Потом ещё до этого – я не сказал – у нас в Керчи погибло два командира дивизии! Первый – погиб Василенко. Он командовал дивизией здесь, на Кубани, все четырнадцать месяцев – и был живой. Под Керчью погиб. Герой Советского Союза, генерал-майор. Его привезли в Краснодар хоронить. Где Вечный огонь у нас – вот там на кладбище ему памятник сделали. По чьему указанию – понятия не имею.

Второй командир дивизии две недели покомандовал – тоже там же погиб. Его там и похоронили.

А первый – был вроде знаком с секретарем крайкома, и тот позвонил и сказал: «Организуйте ему сюда доставку». Поэтому ему памятник и поставили ещё во время войны, понимаете?

И вот так мы шли, можно сказать, без боёв. Но передовые-то отряды – воевали, а мы их – догоняли. Ни в Гурзуфе, ни в Ялте, ни в Судаке – лично я не участвовал. Подошли к Севастополю, но – опять же, не только мы. Ну, там бои были, Кадыковка какая-то… спрашивать я не спрашивал. Разве солдату нужно, как оно там называется?..

И подошли к Сапун-горе. Вы были? Сапун же гора – вон какая, во всё небо! А на неё всего одна дорога была, возле Сахарной головки. А внизу блок белый лежал тогда, бетонный. Не знаю, лежит он сейчас? Я почему о нём вспомнил – потому что мы, когда подошли, остановились от переднего края подальше, во втором эшелоне, и в подвал там спустились. Сверху забежал солдат – не знаю, откуда, чей – и рассказывает нам: «Под тем блоком было укрытие сделано, а немцы при отходе подрыли его. Ну, на рассвете выделили пушку, стали по нему выстрелы делать, и блок – сел. А там был командир роты и один или два солдата. И их всех там придавило».

Нас расположили начально – вот тут дом был [Показывает.], а тут такая возвышенность. Я лично на ней оказался. Тут рядом радист лежал, который подслушивал немецкие разговоры и передавал эти сведения. Я недалеко от него был. Кому-то звонит, что немцы дали команду такую-то, послать группу освободить там что-то, какой-то хуторок или что-то, тридцать человек, сказали, будет атаковать, приготовьтесь. Я слышу это всё. Выкопал себе убежище, лежу. День или два я там пробыл.

А Сапун-гора уходит вверх, и там такая как бы лощина. И вдруг с этой лощины выходит двадцать два танка наших! Идут не прямо один в один, а таким шахматным порядком. На фронте зря не маячат, но мне всё это хорошо видно. Подняться на Сапун-гору они не могут. Тогда они идут вдоль неё вот к этой дороге, которая около Сахарной головки. [Показывает.]

А у немцев на горе было такое укрытие, что они их спокойно могли расстреливать в бок. А танки не могут вверх стрелять в ответ! Идут без выстрела, без ничего, а по ним с Сапун-горы бьёт какая-то артиллерия! Где? Я вижу – но не вижу ни одного выстрела. Где пламя? Самолёты наши идут – бомбардировщики, штурмовики – не бомбят. Вот это передний край, а они идут дальше. А наши танки кто-то подбивает!

Смотрим – остаются: там танк, там… подбили ещё один... первый – чуть поднялся рядом с дорогой к их окопам – и его подбивают, он взрывается. И вот – все танки подбиты, растянулась эта колонна прямо по всей, как говорится… на большом участке фронта.

Приходит ко мне связной – или там кто-то, солдат – и говорит: «Командир взвода приказал тебе, как потемнеет, чтобы ты был вот там-то, там-то, – показывает мне. – Там будет старшой, сержант, группа у него будет, вы ночью поползёте обследовать танки: может, там кто-то живой остался».

Как они подбили их все – не могу себе представить!

Ну, что ж, уже темно, прибежал тот сержант или старший сержант там. А не видно, сколько у него людей собралось. Он посчитал – наверное, человек восемь. Говорит, что так и так, мы идём туда-то, туда-то. Идём вот так, танки стоят, вот пойдём к первому там или к последнему… сейчас – вот к этому. И мы, вся группа, расположились – подползаем к этому танку. Куда там?! От него щепки одни, там живых нет.

Ползём ко второму. Около танка, метрах в двух-трёх, лежит капитан. Ноги перебиты. Раненый, короче. Двигаться совершенно не может. Танк – взорванный. Как он до взрыва выскочил? Ведь не после же! Видно, в горячке человек прыгнул – а дальше перемещаться уже не смог.

Сержант – к нему, а я тут лежу. Мы же все не лезем к нему. Сержант тут: «Товарищ капитан, я, – говорит, – возьму у тебя пистолет, тебе он не нужен же». Он говорит: «Забери». Сержант двоим говорит: «Берите вдвоём. Там плащ-палатка – тащите его». Поднять там в рост – не пойдёшь, ракеты беспрерывно бросают, а это же нейтралка! Как они понесли – ума не приложу, а он: «Так, ребятки, а что это мы всей группой ползаем?». Я слева был. Он говорит: «Ты вот ползи к тому танку, первому, а к тому – ты, а ты – к третьему…» И так далее.

Короче говоря, распределил, чтобы не все мы толпой были, когда нам вон сколько надо обследовать. Но – не всё, а только перед нашей дивизией: потому что нас, я говорю, не так уж много было. «И – назад возвращайтесь!»

Раз получил задание – я уже вижу танк. Я пошёл-пошёл…. ползу, ползу, не подымаюсь, а ползу. Хотя и ракет не было, когда я полз, ни одной. Подползаю к танку примерно метра на два, наверное, полтора, вот уже так голову поворачиваю, смотрю – а окоп идёт к танку, и по нему идут к этому же танку три немца!

Я обомлел. Я – метра полтора от танка, а они – вот прямо вот! Оказывается, там у них пулемётное гнездо, и танк хотел, видно, его гусеницей. А она попала не по ним, а рядом. И у них пулемётная точка как была, так и осталась, а они сейчас идут сюда к себе на дежурство!

Я, ну представьте себе, так лёг – не шелохнусь. Потом вижу, что идут они – вроде не обращают внимания. Думаю: мне осталось два-три шага, и я под танком буду. Если поползу назад – они же увидят меня, а у них три автомата. Да они одной очередью меня, а если втроём огонь откроют – так там с меня решето будет. И я – раз! – туда. Только шмыгнул – и в это время с правой стороны рукой задеваю – видно, динамка с танка. Такая длинненькая видна. И там же тоненький такой металл. Я его зацепляю, он – дзинь! – покатилось немножко, но недалеко.

Дзинь! – я сразу же на них смотрю, а он – раз! – первый – вот так руку поднял – и все встали. Я смотрю вот так на них – они же видят, прямо на меня смотрят! Глаза у них вот такие светятся, я глаза их вижу! Все смотрят прямо на меня. Но я – ни малейшего, даже на них смотрю. Глаза их блестят – думаю, и мои же, наверное, блестят, они выдадут. Я так прикрыл, чтобы чуть-чуть.

Смотрю – подержал тот, опускает руку… я тогда – рраз за танк! Подполз сюда [Показывает.], а они к этой стороне подошли. У меня что – один лист броневой вот так вот от танка торчит. Вертикально. У него внизу – сантиметров десять. А второй лист – я не знаю, как он держался. Но он – вот так [Показывает.], перпендикулярно, а тут вот между ними – сантиметров двадцать.

Факт тот, что я сюда подполз – и боюсь даже винтовкой пошевелить, чтобы не стукнула. Думаю: «Куда я попал?!» Прямо вот – щель. Они прошли, подошли к этому танку, встали – и стоят разговаривают. А я – с этой стороны брони. Ля-ля-ля, ля-ля-ля, поговорили, поговорили. Потом берёт один – и бросает ракету. А я же – у них тут прямо! Я – в эту щель! Смотрю – прямо мне видно весь их окоп! Идёт так, а потом – метров через семь – вот так поворачивает. [Показывает.] Думаю: «Чокнутый. Ещё не дай бог оглянутся или что-нибудь увидят».

Что делать? Лежу, молчу. Куда? Их трое, а я один. Они с автоматами, я с винтовкой. И винтовка – в патроннике даже нет патронов, в магазине у меня патроны, все пять. Я же не думал, что я… да и даже если б в патроннике был – что? Я – один.

Без вариантов. Я думал: он же не послал никого. А то бы – я ведь лежу – тот бы подошёл сзади, сказал: «Ты, вставай». Или очередь бы дал. У них же практика какая: чуть что подозрение – шарах! – очередь. Хоть там, может, и никого нет. Он бы или очередь дал по мне, или бы сказал: «Ну-ка вставай!», если бы догадался, что это я.

Лежу, а они погутарили, погутарили… Смотрю – один выходит так нехотя к моему танку. И поворачивается по траншее, эдак вперевалку идёт, идёт туда. Те – нет. Он уже, смотрю, доходит до поворота. Мне хоть плохо, но видно: Луна есть немножко. Смотрю – и эти двое выходят! Идут – прямо друг за другом!

Что?! Сразу я – хотел… а потом думаю: я же начну заряжать, щёлкну – они услышат. Они метра четыре-пять отошли, я быстренько – раз! – и стреляю их. Думаю – ну как?! Аж вот такой сам дрожу весь.

Боялся я, как поведёт себя тот третий. Потому что я уверен был, что в него, конечно, не попаду. За поворотом – вообще не достану…

Короче, весь дым от выстрела – тут он совсем закрыл картину. Ну, я наобум – бабах! – ещё один. И что?! Выскакиваю во весь рост, встал к окопу – и ору уже не своим голосом на них… переживал так, что я сам себя не узнал, честно говорю, так я напугался. Делал, а сам дрожал.

Ору: «Хэндэ хох! Хэндэ хох!» Потом думаю: боже мой, а вдруг он легко ранен? Он сейчас как даст мне очередь, будет с меня «хэндэ хох»! На колено встаю на окоп, глянул, вижу – они лежат там двое. Потому что наша пуля, наша винтовка – пробивает запросто двоих. Лежат, не шевелятся даже. А того третьего и след простыл. Он, видно, как я выстрелил – сразу пригнулся и рванул! Потому что он же не знал, сколько нас тут.

Думаю – автомат взять. Мне так хочется хоть один автомат взять у них! Показать всё это своим: автомат! Потом как глянул… окоп – глубокий такой. Нет, думаю, не вылезу я оттудова. А думаю – тот же сейчас приведёт целую шоблу. Нет, думаю, хрен с ним, с вашим автоматом. Как рванул вниз!

Бегу – не знаю, падал я, не падал – но там с высоты я летел, как сумасшедший. Доложить командиру роты, чтобы вывел оттуда людей. Да как же он выведет? Ведь тот [Немец.] побежал – он же сейчас приведёт туда не меньше взвода!

И точно: я только добежал до низу, до наших – и слышу: ракеты, пулемёты, стрельба. Значит, он к своим добежал, поднял там тревогу – и они переполошились. Я сержанту говорю: так и так, доложил. «Ох и ты дурак! Да ты же мог в плен!»

Он и не думал, что убьют меня: так и хрен со мной. Он говорит: «Ты же в плен попасть мог! Ты под Севастополем, 1944-й год, да из тебя Геббельс бы сделал, будто ты добровольно к ним пришёл, сдался. Ты хоть молчи офицерам, а то тебя накажут!»

Я промолчал, думаю: «А правда: запросто они могли меня взять в плен». Один бы подошёл, только в задницу меня ногой бы потолкал и сказал: «Ну-ка вставай». И я ничего бы не смог сделать.

Ещё про Севастополь… первоначально, когда мы пришли, какой-то домик был, подвал там, и я оказался в нём. Я – и ещё трое. В подвале два маленьких окошка, подушки тут валяются. Я говорю: «Давайте забьём эти окошки между решётками и стеклом подушками». А он [Немец.] заметил, видно, что мы там входили, выходили. И давай: артиллерия, мины... Увидел, что стреляет по нас, но не попадает. То перелёт, то недолёт, то справа, то слева…

Ну что, а что нам делать, что мы?! И вдруг – бабах! – прямо под стенку. Вся стенка дома, подвала – всё это завалилось прямо на нас! Привалило нас этими камнями, но из четырёх никого не ранило. Я как-то меньше был засыпан, помог им отрываться. И от этого стресса я выскочил, а там блок лежал бетонный. Туда добежал – и думаю: «А куда же я бегу?» Хотел найти новое укрытие, и думаю: «А где я его возьму, то укрытие? Чего я выскочил?» Успокоил себя: «Ладно». Назад вернулся обратно.

И в этом домике днём уже зачем-то я поднялся из подвала, смотрю – ходит матрос. Я говорю: «Что ты тут ищешь?» А он: «А это мой дом. Я тут живу. А сейчас, – говорит, – мы, наша бригада, находимся под Сахарной головкой. И я пришёл посмотреть, где же мои»...

«Мои» – а кто мои? Я же не знаю там – жена, дети… а никого нету. Говорю: «Знаешь, здесь же никого нет. Откуда же я про твоих узнаю?»

Вот получилось: парень защищал свой дом, освобождал…

Ну, он побыл, побыл. Что ему там надо? Что он мог взять? Оно ему ничего не нужное, всё брошенное. И пошёл он опять в свою морскую бригаду. А я в самом Севастополе-то так и не был.

- Почему?

- Не пошла дивизия наша.

Я помню, когда Сапун-гору освобождали – там есть какие-то ходы сообщения, но они перекрыты ещё с той или по-за-той войны. Я почему помню – сам оказался уже там, прыгнул и прошёл по этому перекрытому ходу сообщения, вышел на другом конце – и спрашиваю у кого-то там: «А что это такое?!» А мне говорят: «Это оборона Севастополя ещё в ту войну».

- Не может быть!

- Был какой-то ход сообщения, не длинный, но перекрытый. Я ещё так подумал: «В эту войну я таких перекрытых ходов сообщения не видел».

А потом – почему не был в Севастополе, в самом городе – наша дивизия когда взяла Сапун-гору… не только наша, там и другие же были… так вот она продвинулась, а в это время сам Севастополь взял 4-й Украинский фронт! Ведь немцы оборону в основном сделали отсюда, с юга! А 4-й Украинский там наступал – и его повернули на Крым, и он так внезапно рванул туда и взял Севастополь. И нам там уже делать было нечего. И нас повернули вот так вот [Показывает.], как бы на юг, вокруг Севастополя.

Он был взят 9-го – а мы ещё воевали 10-го даже, потому что обошли вокруг Севастополя: там бухты и какая-то ещё была поляна. И даже аэродром вроде бы. Вот там – было много немцев. Ну, они, конечно, сопротивление оказывали ещё, но наша дивизия справилась быстро. Даже два их генерала там было.

Вот Херсонес [Показывает.]. Там бухта. Повернули мы на этот Херсонес – и взяли его! А эта вот площадка – большая, и вот там мы и пленных взяли, и там были и самолёты. Аэродром целый даже. Они готовились, думали, что их оттуда заберут. А наша авиация, наша артиллерия – не дала ни одному кораблю подойти.

И я помню, что даже ночью один самолёт пытался там сесть. Но – пролетел, а потом я в газете читал, что он прилетал за генералами этими. Просто попал немножко левее, и там по нему открыли огонь. Он взял, развернулся в нашу сторону. И у нас тут тоже как подняли огонь – кто с чего мог! Бах! – он упал. Прям ночью сбили его. Кто?! Да там такая стрельба была! А он – низко, вот так вот [Показывает.]… ночь, а его видно. Всё ж скоро конец войне – а тут он появился, надо же!

- Пленных – много было?

- Прилично так. Конечно, в Севастополе – я не знаю. А вот на этом Херсонесе, по некоторым данным, говорят, примерно тысяч пятьдесят там было всего. Но там были же не только мы одни. И другие. Там же и 4-й Украинский, и наши. Все, которые с Кубани дивизии – они же все там тоже воевали… почти что. Ну, некоторые на запад отправили, потому что там слишком много войск было. Вот там наша война и закончилась, в Крыму.

- У Вас первая медаль – «За отвагу». Вас наградили за то, что в бою 11-го апреля 1944-го года в районе города Керчь под сильным артиллерийским обстрелом противника, с презрением к смерти, продвигаясь вперёд, обеспечил маскировку стрелковых подразделений пуском дымовых завес, чем способствовал успешному выполнению задачи.

- Где Вы это взяли?!

- Это в наградном Вашем написано. А вторая медаль – сейчас скажу…

- Я даже забыл уже, где я сам…

- Это Вы рассказали: Вы кидали эти дымовые шашки.

- Да, это в Керчи. Награждён, по-моему, медалью. А на «голубой линии» или там за «голубой линией» – вот и не помню...

- За то, что передавал приказания.

- Я не помню, в Крыму или где меня наградили. Наверное, за Керчь, потому что в Керчи я там много кое-чего делал.

- Далее – вот за тот эпизод, когда важное донесение доставили. Обстреляны снайперами. То есть это дали раньше, на «голубой линии».

- Ну ладно, не ищите…

Тогда Гитлер, опять же, шумел, что возьмёт снова Крым. А нас – полк или батальон – отвели в Судак: рядом, потому что мы ходили купаться на пляж. Там мы целый месяц были. И оркестр у нас собрался уже, играл. И мы купались, блаженствовали вот так…

А потом нас – пешочком до Симферополя, и – на эшелончик. Наши войска уже были в Польше, и нас аж под Люблином высадили. И мы, по-моему, километров сорок за один день в лес пошли, в резерв. Там получали пополнение. Почему я знаю? Один с Кавказа – не знаю, кто по национальности – он трижды бежал. Сам же – к нам с этого пополнения пришёл.

Раз бежал – он думал, что так просто. А ведь уже граница была, пограничники стояли. Уже он попробовал пройти – нет. Его задержали, обратно привезли. Ну, ему рассказали, вдолбили, что ты же – дезертир, за дезертирство – расстрел. Что Вы думаете? Он опять побежал. Его опять задержали. Опять ему вдалбливали-вдалбливали… Я не знаю, но говорят, что ему там долбили не один день, он несколько дней побыл – и на третий раз сбежал. Его опять задержали – и судили военным трибуналом. Присудили – высшая мера наказания, расстрел.

И вот – что? В лесу в тылу мы: не на фронте. Поляна большая, всю дивизию построили, тут вырыли могилу, вышел прокурор, зачитал приговор суда. Тут четыре человека с автоматами: каждый – очередь. Он упал, они его столкнули туда, в эту могилу, ещё дополнительно дали по очереди туда, засыпали. И дивизия – колонна – развернулась – и через могилу прошла вся. Где дивизия прошла – в том числе и на могиле – дорога стала. Вот это я запомнил…

Но когда стреляли, слушайте – думаешь: «Наш же, советский человек!» И вот когда убили они его – то не знаю кто, комдив или прокурор, скомандовал «Кру-гом!», чтоб все отвернулись, чтоб не смотрели. Ну, я взглянул – вижу, что его ногами так вот туда – и тоже отвернулся. И только слышу – очереди… я уже не видел, когда их в яму давали.

В это время высадились американцы и англичане в Нормандии, попали там впросак. Их немцы прижали, особенно в Дюнкерке. И Рузвельт позвонил Сталину и попросил: «Вы можете организовать в ближайшее время крупное наступление, чтобы оттянуть немецкие войска?» Этого никто не знает, а я помню, эту передавали передачу, что именно он попросил. Он не указал, где наступать, но где-нибудь организовать, чтобы немцы оттянули войска. И нас подняли по тревоге. Там были и другие дивизии. Это было уже в начале декабря 1944-го года. И – на Варшаву.

Дивизия приняла участие в её штурме. Ну, и дальше уже она постоянно была в бою, раз уж тогда вошла… в военкомате есть перечень, кто штурмовал Варшаву, там, Берлин – там наша дивизия указана.

А меня в это время, когда уже подняли по тревоге, уже строились – зовёт начальник штаба батальона. Подзывает. Я: «Слушаюсь». «Беги в штаб полка, вон там, там ещё собираются, там тебе выписано предписание, – как сказал даже, – в общем, есть предписание тебе. Ты направляешься на фронтовые курсы младших лейтенантов».

Я и побежал. Собираются уже все, сворачиваются там. Ну, а моё – нА тебе: туда-то туда-то – езжай!

И я тю-тю ножками куда-то там, не знаю как, добрался до Бреста. Как раз, по-моему, ещё на курсы не попал – передают, что войска наши освободили Варшаву. Ну, я с Бреста – на Кобрин. В Кобрине были фронтовые курсы. Прибыл в Кобрин, числа, наверное, 15-го. В общем, после взятия Варшавы через день или два я уже был на курсах. После этого – окончил их… вернее, училище... нет, курсы…

- Сначала курсы, конечно.

- Вначале курсы закончил! Нас уже сфотографировали в звании в офицерском. И мы были уже под самым Берлином. В 30-ти км какой-то военный городок. И тут объявляют: взят Берлин!

Ну, все думали-думали там наверху, наверное, что же с нами делать. Цеплять нам погоны – или нет… хотя уже сфотографировались и занятия уже прекратились. Мы уже офицеры вроде.

И вот нас берут, и все эти курсы – бабах! – за Берлин, на окраине его – располагался 27-й отдельный полк резерва офицерского состава. Вот в 27-й полк наши курсы все – тюк! – и мы прибыли туда. Но опять же, наверное, они там на верхах головами соображали, что же нам – давать погоны или не давать. И решили: нет, не будем давать, а мы направим все курсы в училище военное. Раз война окончилась – они уже опытные. И нас, значит, не помню куда, ну, не важно, в какой-то эшелон, и тю-тю, тю-тю – на Урал, в Бершетские лагеря.

Там мы побыли дня два-три – приехали «покупатели» с училищ военных – и я попал в Молотовское пехотное училище, ныне сейчас – Пермь. Молотов – тогда был. Тогда оно было двухгодичное. Нас выпустили через два года. Уже не младших лейтенантов, а лейтенантов. И мне оттуда дали направление – опять же в Германию, в штаб. По распределению находился, по-моему, во Франкфурте-на-Одере, или где-то там. Какая-то гвардейская дивизия. Мощная механизированная была.

- Командиром роты?

- Нет, взвода. Но я пришёл в роту – там никого офицеров не было! И я командовал ротой там, собственно, три года. Никого… я – офицер, но не хватало офицеров.

- Вы демобилизовались – в каком звании?

- Капитан. Заменился сюда на Краснодар. Потом в Майкопе был, в дисциплинарном – командиром взвода. После смерти Сталина батальон расформировали – и я отвозил группу в Куйбышев. Тут – со всех округов были. Перевели в Таганрогский сельский. И оттуда в 1965-м году уже уволился. Насчитали выслугу лет – 27 или что-то больше даже.

- Что Вам помогло выжить? На передке же люди Вашего уровня столько не живут…

- Да даже два комдива погибло! Не живут…

…а чёрт его… ума не приложу…

…вот, в Керчи. На переднем крае. Мы с одним сдружились так это. Он говорит: «Давай обменяемся адресами. Тебя убьют – я напишу твоим, а меня убьют – ты напишешь». Я так подумал, подумал… говорю: «Нет, не будем». Вот не захотел – и всё. Вот был что-то я уверен.

Столько погибло при мне...

Я говорю: комбат погиб, Герой Советского Союза, два командира дивизии погибло, командир роты этой же связи погиб… а я – меня везде тыкали – а я живой. Я сам удивляюсь об этом. Трижды, правда, контузило.

Под Абинской, когда мы Абинскую взяли – выходим по железной дороге колонной, по краю идём. И один идёт, второй, я – третий. Первый – бах! – заложено было тут взрывное устройство какое-то. Его, бедного, как говорится, раздербанило. Второго – тоже так контузило. С меня – вот шинель была на мне – всё оборвало, шинель на мне расстегнуло, шапка улетела метров на десять. Рукавицы сорвало, тоже унесло. Я стою вот так, голову не могу повернуть. Меня контузило.

Ко мне подошёл командир роты: «Ну что, тебя – отправлять в госпиталь, что ли?» Говорит: «Как ты?» Я говорю: «Я потихонечку попробую». Голову немножечко – так… потому что нельзя было повернуть сразу... повернул, говорю: «Да ну, не надо. Я думаю, разойдётся». Разошлось всё.

А того – похоронили прямо рядом с железной дорогой. Семафор свалило, лежал подорванный… и вот – колонна роты возле этого семафора: хороним. Я даже сейчас знаю, где мы его похоронили. Пошёл в управление железной дороги уже после войны, конечно, говорю: «Была однопутка – и мы его похоронили рядом». А сейчас – двухпутка, я и думаю: где же присыпали? Там или тут? Правая? Левая?..

Потом вот то, когда танки расстреливали. Я тоже сам не свой, а в атаку – надо идти. А ведь – еле идёшь, потому что – что такое взрыв? Взрыв рядом – тебя не ранит, а в то же время ты делаешься чумной такой… сотрясение мозга… да.

И под Севастополем, и везде – беспрерывно, ежедневно – вот такие всякие!

Я говорю: в первый же день я мог дважды погибнуть.

Первое – я уже не говорю, что там стрелял кто-то: ерунда, далеко. А дело в том, что если бы меня командир роты не позвал… я же лежал с ними! Мы же лежали: замполит, я – и два солдатика. Мина около них упала – их обоих, как говорится… одному хана, другой тяжело раненный. Значит, и я бы там бы…

Второе. Если бы я ещё на минуту раньше прискакал до опушки в лес, вскочил бы в лес – то там бы от меня, как говорится …

…потому что 51 бомбардировщик, и бомбить – вот так вот!

Я же, когда подскакал там к этому офицеру – говорю:

- Ни одного солдата – ни убитого, ни живого!

- А я видел, я знаю. Там штаб дивизии наш был с вечера. А ночью или на рассвете комдив поднял нас по тревоге и вывел туда, за дорогу в другую рощу.

Значит, диверсанты эти, разведка – доложили туда [Немцам.], и они организовали уничтожение дивизии! Но комдив был умница. Так что мне офицер говорит: «Наш штаб, если б комдив не вывел – конечно, они бы прикончили нас там всех бы». Потому что оттуда при такой бомбёжке живым вырваться было – это невозможно. Лесок-то небольшой, а они его там весь смесили, как говорится.

- Вы верили в Бога?

- Нет. Я почему-то считал, что меня могут ранить, но не убить. Вот у меня какая-то вот такая установка была.

На мине подрывался. Меня послали в сапёрный батальон обучиться разминированию. Послали, чтобы солдаты знали. Там два дня нас шпиговали, показывали шпринг-мину. Шпринг-мину знаете, нет? Эту немецкую. Всю её мы изучили за два дня. А на третий – нашу группу повели…

Вот лощина, заминированная немцами. Во главе с этим же сержантом, который с нами занимался – разминировать!

Идём мы по этой лощине друг за другом, метра три-четыре… заметьте, медленно же идём, ступаем – и каждый шаг учитываем, как встать. А у них, особенно у шпринг-мин – были усики. Это если наступишь. И были оттяжки. Оттяжка – тоненькая стальная проволочка. Она на природе сразу ржавеет, делается жёлтой, её не видно в траве. А везде же – то трава, то ещё что-то. И вот мы двигаемся, двигаемся... Я недалеко от сержанта так иду, крадёмся потихоньку по лощине…

И вдруг сержант этот: «А ёп…» Хотел заматериться. Увидел растяжку в тот момент, когда нога уже его ступала туда! И – на эту растяжку! И он уже не мог ничего…

Растяжку дёрнул – мина взлетает. Причём он на это всё стоит смотрит – и взрывом голяшку ему разорвало на сапоге. Я – метра четыре-пять от него, а шрапнель летит на расстояние до ста метров! Я – просто рядом стою! И – ни его, ни меня – как ни в чём не бывало. Вот надо же так!

- А остальные? Кого-то ранило?

- Нет, другие как-то были дальше. Но мы сами – вдвоём были. Именно мы – тут! А он так смотрит: «Сапог мне разорвало». Каким образом, ума не приложу. Или она когда вылетала… или осколок вниз пошёл. Показывает сапог – голенище разорвано прямо вот так. [Показывает.]

- И все живы?!

- Все живы. Вот бывает же такое счастье.

- За что Вы воевали? «За Родину, за Сталина»?

- Мы воевали – да… как-то… за Сталина, может быть, и не так вот. А вообще – мы патриоты были. Просто за Родину мы воевали, за страну. Как это так – какая-то Германия напала на нас, на Советский Союз?! Да мы же, считается, Советский Союз – это вообще непобедимый во всём мире! И мы были уверены…

Вы знаете что – вот особенно, когда мы побыли на Кавказе, вот тут в предгорьях, и когда жратвы не было – принесут как-нибудь или привезут риса. Сварят… ни соли не было… жира – уже не говорю. Рис просто отварят и нальют тебе в котелок. Он безвкуснейший был, а жрать-то хочется. Ешь – ты его туда засовываешь, а он – обратно. Вот. И то мы выжили. Но трое однажды убежало. Не выдержали, видно, окопов. Ну, проводили собрание, совещание там, всё такое. Это было уже как ЧП: троих нету! Куда они делись?!...

- К немцам – какое отношение было? Ненавидели их – или просто как такие противники?

- Да нет, Вы знаете… нас перевели в 27-й полк – рядом немцы жили.

И в Берлине же были в самом. В нём наших войск было, уже когда взяли – все улицы забитые, всё кругом! Танки, «Катюши», машины...

На улице столы стоят. Там кто пьёт, кто ест, как где. А где берут – не знаю, но немцев – не вижу, нет немцев. Где они есть – чёрт его знает. Нашего брата столько там было!

- Я имею в виду – во время войны. К немцам, когда в плен брали – какое отношение было?

- Я скажу – не очень. Я вёл пленного одного…

Вот как Вы посчитаете? Старшина принёс на передний край еду, оттудова идёт в роту – и их разведка, трое, пришли в тыл к нашим и там из-за деревьев каких-то выскакивают на него, кидаются. Но у него на плече карабин – он успевает выстрелить в одного. Второго бьёт прикладом, а третий его хватает сзади, руки вот так. [Показывает.] И начинает скручивать. Завалил его, значит, сидит на нём. Что Вы думаете – он сопротивлялся! Немец наклонился, чтобы его руки связать или что он там хотел… Тот его хватает зубами за нос – и откусывает! Тут немцу, конечно, уже не до пленного. Он, конечно, его бросает, хватается за это...

А уже дело к вечеру. Меня вызывают и говорят: «Вот тебе, веди его в штаб дивизии». И я повёл. Грязь – страшенная, темнота – страшенная. По лесу, по горам – я повёл его. Веду, уже выбился из сил. Но и он же, наверное! А доходим по пути – километров двадцать. Наш разведбатальон там стоит у дороги. Я же уже знал, я же уже не первый раз. Сил у меня нет.

Я ему говорю: «Стой тут». Я его оставляю. А тут же прямо уже рядом, через дорогу. Думаю – пойду хоть что-нибудь у них… хоть воды, что ли, попить. Дождь-то идёт, а попить нечего. Подхожу туда, в их расположение. Вроде должен быть часовой. Молчок, никого нет. А он, видно, ушёл куда-то дрыхнуть. Я постоял, постоял...

Смотрю – тут их кухня, всё это стоит. Я открываю сундук какой-то. Там хлеб и маргарин. Я беру булочку хлеба и маргарина. Тихонько закрыл, подхожу к этому немцу, отламываю горбушку, ему даю, остальное сам ем.

Ну вот как Вы думаете, какое у меня отношение было к немцам?..

Думаю: «Да он же тоже устал, он же тоже выбился, тем более – раненый». Привёл часа в два ночи его, если не позже, в штаб дивизии. Но мне там сказали: «Ты ложись, отдохни до утра, потому что по такой погоде – да назад пойти?!»

- А не было мысли о том, чтобы уже в расход его – и домой?

- Ну как же его расходовать?!

Нет, я понимаю – но его там же ждут, им же надо опросить его, как говорится, все данные. Это же «язык»! А за «языков» сколько иногда борются! Их в Керчи раза два пытались разведчики дивизионные взять – и никак. Однажды вижу утром: лежит один наш убитый в фуфайке. А пленного так и не смогли взять. «Языка» добыть – было сложно очень! А тут – нА тебе, сам пришёл.

- Понятно. Вы говорили, что Вам водку давали перед атакой…

- Когда я был в батарее 76 мм – ежедневно давали. А вот когда в пехоте – нет. Вот тот единственный раз, по-моему, дали – и больше и ни разу. Почему? Они оставляют в штабе, чтобы там офицерам наглотаться.

Вот и меня послали – Вы думаете, чего? Они же сидели там в блиндаже, делать же нечего целый день! Когда в обороне, то никто же не стреляет. Пехота – что? Все прячутся. Что – Вы думаете, что стреляют? Куда стрелять?! Немец же не дурак, чтоб ходить, а мы по нему стреляли. И мы, по нас – также. Артиллерия – может стрелять, а пехота – и они молчат, и мы молчим.

- А что в это время делали? Отсыпались?

- Вот кто что делал. Сядешь в окопе, сидишь. Офицеры – уже в блиндажике. Офицеры всегда, как бы ни было – они организуют для себя выкопать, потому что у них есть возможность любого послать. «Вот там то-то бревно лежит, вот там доски, вот там дом полуразбитый, вот тащите то-то…» То есть они всегда организовывали для себя, для штаба.

И однажды… уже Абинскую взяли – под Крымской! Дождь везде там, бежит вода, хутор красно-зелёный такой, грязь везде. Ну, они, видно, наклюкались. Вот комбат, из землянки: «Да я, да то, – пьяненький уже, – мы их сейчас возьмём, разгромим…»

Выскакивает с этой землянки: «За мной, вперёд!» Выскочили – вроде того, что «вперёд!» А немец как дал очередь по ним – но хорошо, что не попал. Он моментально назад спрятался. Чтоб не орал: «Вперёд! Я возьму!»

- Трофеи – брали?

- Чёрт его... Пехота, понимаете, она, как говорится, прорвала – её тут же опять: дальше, дальше! Что там осталось? Это уже не нам...

- Ну, я не знаю… еду какую-то там… одежду…

- Да нет. Ну на хрена она мне нужна сто лет?! Я вот, когда мы взяли Абинскую, заскочил в эту землянку под горкой. Шинель там. Вроде холодно у нас же. Взял, натянул, а потом вышел – думаю: «Да ну её. На хрена она мне нужна?!» Снял, швырнул. Чтобы я ещё в немецкой шинели ходил?! Какое-то презрение было. Думаю: «Ещё я в немецкой шинели не ходил!»

- А обувь – не снимали? С убитых, например.

- Да ничего я… даже в квартире.

В Керчи – заходил в дома, в квартиры. Жителей – никого нету. Всё брошено. Я никогда никуда не лазил.

Однажды на столе нашёл письмо. Адрес был, всё. Я – так жалею! Письмо – с Германии. Дочка пишет маме. Значит, немцы уже её увели. И я его прочитал – и снова положил. Думаю – вернутся, может, они забыли такое письмо. Там в основном много цензурой повычеркнуто.

Но несколько раз – раза три – повторяется: «Мама, тут очень хорошо. Мне тут хорошо. Но я боюсь, что мы с тобой больше никогда не встретимся».

А если бы она написала правду – они бы вычеркнули. И так она раза три в этом письме ей долбила, что «мама, мамочка, мы с тобой, наверное, никогда не встретимся». Так хорошо ей там… А потом подумал уже позже: «Надо было взять такое письмо». В музей надо было его!

Никогда не лазил… даже в Керчи, когда там мы бросили шашки, всё это дымило, когда у нас обстрел был. Тогда – смотрю – обвалилась стенка одна – и там полно… видно, склад был затаённый… это до самого верха от низа – барахло всякое, вещи. Новые! Я же вижу, что новые. Но я даже не коснулся ни одной и не подошёл даже. Только вижу, что склады – полные. Думаю: «на хрена оно мне нужно?»

Меня когда старшина обмундировывал – дал пилотку, гимнастёрку, ремень – и всё. Брюк не было, обуви не было. И я так в гражданских брюках и в своих туфлях – в предгорье, наверное, с месяц, если не больше, воевал. А потом привезли туда обувь. Такие розовые ботинки…

- Английские?

- …английские. Говорят, что это предназначалось для армии Роммеля, который в Африке, они для них делали [Так у автора. – Прим. ред.]. Но ботинки сделаны прямо – не пропускали ни воды, ни воздуха, ничего! Правда, они узкие. Но я же пацан был. Нога у меня самого-то – узкая. Для меня они – прямо, как говорится, отличные. И я, сколько куда ни попадал… да и – обмотки... у меня всегда ноги были сухие и тёплые. Никогда иначе!

Вот только под Абинской, правда… только уже там. Но там – целую ночь выдержать надо было! А всё равно ноги остались тёплые. Разуешься – вот портянка же ещё! Её повесишь – а нога сухая.

Там в горах мы один раз всего купались… за сколько месяцев!

- А вши?

- Да, вот тогда уже вши атаковали нас всех… притом – действительно всех! Всю дивизию, всю пехоту! Кто бы ни был – везде у всех вши. Вот тогда выехала санитарная… или как-то она называлась… бригада с палатками своими, с посудой, где воду греть: натянули палаты – и нас по подразделениям туда водили. А одежду – у них специальная камера была, туда кидаешь всё – и там температура такая, что все вши изничтожаются.

- Каску – носили?

- Каску? Обязательно!

Нет, когда вначале было в горах – я как-то, когда в связи был, она мне мешала. А уже когда в пехоте – это ж твоя жизнь! Как бы ни было, а – всегда каска! Во-первых. А во-вторых – на чём лежать было? Вот ляжешь в окопе. На что ты ложишься? На бок, на шинель, и – каска под головой.

- Удобно?

- Ну, а куда голову положить? На что? На камень?

- А противогаз?

- Из-за противогаза – я погорел.

В пехоте противогазов уже не было, я не видел ни у кого. А вот когда я был в батарее, мы перемещали её в другое место. И вот уж нагрузили нам по два снаряда, свои вещи, противогаз… а я взял его – и в землянке бросил. Когда отошли уже от того места не знаю сколько километров, тут старшина как-то и подошёл: «А где твой противогаз?» - «Забыл. В землянке». Вместе с сумкой, полностью противогаз, в полном комплекте. Но он, конечно, не поверил мне, что я его забыл. Он говорит: «Ты бросил».

Вот почему, уже когда мы вышли с гор, в Ахтырской были – людей в пехотных ротах мало: стали со спецподразделений брать, где можно… в том числе и меня он туда отдал.

- В пехоту?

- Ну да. Я думаю, это в наказание мне, конечно. В первую очередь, как провинившемуся.

Но зато я пришёл в пехоту – я же вижу, что там ни у кого этих противогазов нет! Если бы я пришёл с ним – там надо мной бы посмеялись, сказали бы: «Тю, дурак. На фронте – ещё противогазы! Нужны они тут, как собаке палка»…

- А лопатки – всё время были?

- Лопата – обязательно. Лопаточка была у меня – всегда… даже в связи, когда я был. Лопаточка – это самое необходимое, она при тебе всегда!

- Наша была или немецкая?

- Наша. Может, в связи когда и снимал, когда там пойдёшь куда-то… знаешь, что ты вернёшься – но всё равно она при мне. И когда меня передавали – везде у меня лопаточка уже была. Малая пехотная, конечно.

- Вещмешок. Что в нём?

- А ни хрена нет. Котелок, кружка, полотенце. Мыло, если у кого есть. А мыло у меня, например, как-то кончилось. Я говорю: нету. И его мне никто так и не выдал. Вот ложка ещё...

- Зубной порошок?

- Да какое там! Не было у меня… тогда никто и не чистил. Тогда – чистили мы немцев пулемётами! Не было больше у меня там… ничего не было, потому что я ничего не подбирал нигде.

- Туалет – как обустраивали в пехоте?

- Да обустраивали как… ну, в окопах отводили одну ячейку, в основном. В сторонке выкопают там немножко – всё. Чтоб ходили в туалет.

- Следили за этим офицеры?

- Да. И даже тыловые – тем более обязательно! Но мы и сами старались ещё в первые же дни… если пришли, а там нету этого – сделать. Потому что – не вылезешь! Тебе припекло пописать – и как ты? Вылезешь, что ли, чтобы тебя снял снайпер? Нет-нет. Делали туалеты в окопах.

- Но – централизованно, да? Не было такого, что «сделал дело» на лопату – и…

- Нет. Ну, может, бывало такое… есть, что займут, но ещё не успеют, как говорится, обжиться. Бывало всякое. Но в основном – если мы уже остались, знаем, что тут будем ещё не один день – то, конечно, обязательно оборудовали. На роту – один туалет.

- А попу вытереть?

- А чёрт его… я и сам уже думал иногда: чем?! Бумаги-то не было. Подручными, где что-то найдёшь. Даже не знаю, чем.

- Гранаты – носили?

- Носили. Но – не всё время, не всегда. Смотря где. Вот я, например, когда полез к танку – у меня гранаты не было. А вот когда мы в Абинске пошли эту высотку брать – у меня, правда, всего одна, но граната была. РГД-5 ещё тогда были.

- В атаку – по свистку ходили? Или по команде словом?

- Просто по команде. То есть свистка не было, по-моему. Я что-то не помню.

Просто во-первых – командир роты держал возле себя связных. Чтобы они передавали по цепи, что нужно.

Я – где-то там стою. Что же – командир роты ко мне пойдёт? Он скажет: «Иванов, а ну-ка побеги, Моргуна позови». Или: «Что там у Иванова? А ну, где он?» То есть он распоряжается. Поэтому если он вот так скажет: «А ну, беги: в атаку» – всё, они бегут сразу, кричат: «В атаку все!» Чтоб все слыхали.

Бывало, мы все боялись высунуться, кто живой остался. И поэтому я, например, командира роты часто не слыхал. А вот сержант прибежал – я вроде слышу, потому что он бежит и кричит: «В атаку, в атаку!!!»

А может быть – он ко мне вперёд прибежал, а к тебе – позже? Получалось, что мы не одновременно все кинулись, так же? Вот почему оно и мешало успеху… у нас получалась атака недружная. То есть, у комроты – двое: Иванов – на том фланге, Петров – на том фланге.

- К политрукам – какое было отношение?

- Чёрт его знает… как к офицеру любому…

- Со СМЕРШем – приходилось встречаться?

- Вот СМЕРШ – да… однажды мне пришлось.

Когда я за письмом пошёл, искать его. Вот думаю – пришло ли, может, мне письмо? Я побежал в штаб. Думаю – вот пришло, а принесут – куда? В стрелковую роту – пока это донесут... а в штабе – я знаю: я же был в роте связи и часто письма эти возил сам. Как говорится, знаю, что они задерживаются в штабе или там где-то. Вот тут я роту нашёл – и хочу с ней идти обратно.

И тут «смержик» идёт: «А ты кто, ты откуда?» - «Да я тут так и так, я вот когда-то был в роте связи, а сейчас я там в такой-то роте. Прибежал узнать про письмо»...

Он меня задержал всё равно. Не знаю, куда он звонил… и командир полка тут был же. Прямо в штабе полка.

Но потом меня отпустили: «Иди». Наверное, звонили в штаб батальона, потому что он мне сказал: «Иди в штаб батальона, доложи, что так и так, ты отсюда ушёл к себе». Я пришёл – они уже всё знали.

- Как соблюдался на фронте войсковой Устав?

- Ай… даже масло для очистки оружия, для смазки – и то я один раз… почти ни разу не видел. Я как-то про него комбату одному нашему сказал на какой-то послевоенной встрече: «Вот у меня была винтовка, станешь её заряжать – а она уже проржавела, силком приходится патроны вталкивать. У тебя масло в батальоне хоть когда-нибудь – было?!» - «Было масло у нас». Я говорю: «Что-то в батальоне ни разу не видел масла, чтобы оружие смазывать»…

Всё время же на природе: то дождь, то холодно. Она же ржавеет! А я говорю: «Сколько раз у меня – я ни разу!» - «А у меня в батальоне всё было». Ну, сегодня он только такое и мог сказать, ясно…

- За Вашим внешним видом – следили? Офицеры? Сержанты?

- А, внешний вид? Что-то там, подворотничок, я не знаю… да я их ни разу и не пришивал, и были ли они у меня, я даже не знаю... По-моему, их и не было, наверное.

- На фронте честь старшим – отдавали? Какое-то строевое понимание – соблюдалось?

- Больше – формальности. Но вот даже на Кубани, на «голубой линии»… я прибежал, что-то доложил начальнику штаба, куда-то он меня посылал… а замкомбата Петренко – такой был кадровый офицер – что ты! «Так, докладывай по уставу! Надо подойти по форме, доложить! Вот повтори!» Такой… Думаю: «Хрен с тобой. Что мне?..» Ну вот, в окопе всё снова доложил, чтоб только он не гавкал. А так – это вот единственный раз я. А больше – и его уже не было.

- Вы писали письма домой…

- Вот как станицу освободили – я сразу же написал! Но ответа не получил. И сфотографировался в Крыму, когда в Судаке мы около месяца блаженствовали. Там был гражданский фотограф. Я ему платил деньги. А потом уже начали мы собираться, он дал невзрачненькие такие фотографии. И я тут же их где-то запечатал… не знаю как, откуда я взял конверт или что-то – и отдал там в штабе. Говорят, не получили дома.

- Получали курево? На фронте – что курили?

- Махорку. Но я – не курил. А знаете, почему? Вот когда доехали мы до перекрёстка в Динскую, когда три самолёта пролетели и обратно на бреющем пошли – я хлопцам говорю: «Ребята, а я назло им брошу курить!» И – бросаю! И что, правильно…

Парни не поверили мне, но я всё равно не стал курить. И махорку давали – я её вообще не брал. И даже в училище после войны приехали уже, там нам стали давать «Беломор» папиросы – я всё равно не стал их брать и не стал курить. И до сего времени в рот не беру.

- И не меняли свою положенную махорку на сахар?

- Было. Но – не всегда. Бывало как-то не систематически.

И чай был неизвестный: настоящий заваривали или не пойми чего… они же приедут – котёл на колёсах! Первое – перловый суп… туда, может, консервы вкинут или ещё чего-нибудь. На второе – каша перловая. Чай плеснули – а что там оно? Что-то было, потому что не белый вроде, что-то туда кидали…

- В Керчи рядом с Вами стояла армянская дивизия… как Вы с ними взаимодействовали?

- 227-я, да, была такая. Чёрт его знает. Я бы сказал, что как-то ничего не было у нас с ними.

А почему их знаю? У меня жена тоже на фронте была, снайпером. Она как раз из этой 227-й дивизии. Но её ранило на Тамани в висок осколком. Она в Керчи уже не была. Вот потому я о 227-й дивизии, так сказать, в курсе уже. Даже после войны назначались встречи у них. Тут, бывало, и я с ней поеду. А вот на фронте я с ними не сталкивался.

В Керчи – что: когда разведка языка не могла никак взять, прислали ночью штрафной батальон. Я как-то там в своей будке этой… как назвать… собачьей норе – спал, потом проснулся, смотрю – идут! Незнакомый офицер. В погонах капитана. Я говорю: «А вы кто такой? Кто вы, откуда?» - «А я со штрафного батальона. Нас прислали сюда…» - «Зачем?!»

Оказывается, командование хочет устроить – для того, чтобы взять пленного – «разведку боем»! Называлось так. Разведка боем – то есть всё: артиллерия может там обстрелять, вся пехота идёт в атаку… И там хоть кто-нибудь, да возьмёт пленного. И вот их ребята взяли его, привели – и их опять увели. Не знаю, куда. Их сразу же убрали от нас.

Штрафники на фронте в боевой обстановке меньше участвовали, нежели мы, обыкновенные. Потому что их – сразу же снимают. Ночью прислали, в разведку боем сходили, кто остался живой – тут же их уводили обратно в тыл. Конечно, мёртвых – уже нет.

- А у Вас кого-то в штрафную роту отправляли?

- Ни разу. Даже с полка я не помню такого. Вот только расстрел был, это я рассказывал. Это в дивизии один. А у нас вот чтоб кто-то провинился и его отправили в штрафной – даже не помню такого случая.

- Почему Вы не сменили винтовку на автомат? Можно же было?

- А где я возьму тот автомат? Сам же не изготовлю.

Нам в горах… в предгорьях, вернее – прислали автоматы, так сделали одну роту автоматчиков. Одна рота, её пускали тогда, когда где-то что-то, какая-то опасность, когда у кого-то трудности какие-то. А так – все остальные – карабин, винтовка, карабин, винтовка, пулемёты ручные…

- Винтовка – хорошая вообще?

- Конечно, она прекрасная! Бьёт далеко. Но – винтовка есть винтовка… её надо зарядить. И носить тоже.

- Самое опасное немецкое оружие?

- Вообще, у них и автоматы хорошие были. Но пулемёт – вообще пулемёт у них! Не зря мы говорили: «Строчишь, как немецкий…», забыл, как пулемёт их, сейчас выскочило уже.

- МГ.

- Вот МГ у них хороший очень даже! Всегда поговорка была: «Да не строчи ты, как МГ-34».

Мы однажды бежим с парнем с воронежским… Витька был. По тропке: потому что как попало бежать по полям – опасно. То неразорвавшаяся мина там… а – бежишь же! И он [Немец.] уже пристрелял всё, сволота, среди бела дня. Знает, что раз тропка виднеется – значит, там бегают. И он как начал лупить, когда заметил, что мы бежим! Ракету бросит – мы падаем, конечно, и – в сторонку. А всё равно… вот он – «дрррр!» – как даст! Мы лежим. А пули – прямо вот над нами, прямо вот чуть-чуть тебя не задевают! И такое… аж тебя прямо в землю… вот так я под пулемётным огнем лежал. И Витька тоже. Его ранило, в руку ему. Встали мы – я там перевязывал.

Такая прямо аж жуткая у него стрельба идёт. Ты лежишь – и чувствуешь, что над тобой прёт лавина этих пуль. И такая лавина!

И автоматы тоже приличные. Но наши новые автоматы когда вышли – то они тоже стали, может, даже их и превосходить.

Но в то время – особенно вот этот пулемёт немецкий – они же целую ночь стреляют на переднем крае! А мы – молчим. Что стрелять, когда впустую? Ты же его не видишь. Так чего зря? А он [Немец.] – целые толпы ракет швыряет; потом – «тттт!» – как даст очередь, как даст очередь! Куда стреляет, зачем? Зря не походишь, не подымешься – стреляет. Я же говорю: бежали мы ночью до кухни – и то человека ранило в руку.

Ну, что ж? Я поел там, забрал котелки, пошёл, принёс своим, ребятне, говорю: «Всё, Витька ушёл уже лечиться». А ведь могла же и в грудь попасть, и в голову. Это же вот: сантиметры. А он, я говорю – как даст! – так прямо летят над тобой пули; прижмёшься к земле – и думаешь: «Как бы не шелохнуться вверх ни одного миллиметра!»

- Какой самый страшный эпизод был у Вас на войне?

- А вот когда я с танком, когда я орал. Мне и страшно было, потому что их трое, а я один. Не зря я и голос даже потерял. А ну как он повернётся? Может быть, тот третий повернётся сейчас, даст очередь или гранату швырнёт?! А гранату швырнёт – у меня же пространство свободное: она может и подкатиться, и взорваться прямо там.

Хотя – и другие, конечно. Любой момент. И танки когда расстреливали нас. Тоже: ты мечешься туда-сюда, думаешь: «Да где же лучше, где же тебе лучше?!» Туда к ним кинешься – нет, давай вот сюда. Тоже, конечно… Но как-то быстрее оно проходило.

А там вот, когда с нашим взорванным танком – там это длилось длиньше вот это всё моё, как говорится… страх мой. Страх-то – всё равно же испытываем! Нет такого человека, чтобы он не испытал страх. Тем более, что в каждую секунду ему грозит смерть. У тебя жизнь на волоске. Но волосок – так и хочется… думаешь: «Не порвётся этот волосок!» И вот бывает же, что волосок не рвётся. А бывает, и рвётся.

- Главный момент радости на войне – у Вас с чем связан?

- На войне – радости?! Что-то я не помню, чтобы я был чему-то рад... на войне как-то не очень таких радостей…

…вспоминали вот, допустим, вот это вино, да… помню и сейчас даже. Потому что оно было, действительно… я говорю: вот пальцы мои липнут! Пьёшь его – оно такое сладенькое, вкусное. Я даже имя его помню – «Малага». И – прошло сколько лет!

- А что-то ещё такое у Вас на войне было?

- Нет. Ни день рождения там… никто тебе не скажет даже, что тебя поздравляют. Ничего там никто не знает. Ни я никого не поздравлял, ни меня никто там ни разу не поздравлял. Что только вот так вроде приятное – когда мы на Кубани закончили, нас виноградник бросили охранять, и мы там вроде как блаженствовали.

Потом – что я ещё скажу: у нас там старшина роты был мужик такой оперативный, такой, знаете, хозяйственный – он сразу кинулся в какое-то село и приволок две бочки, кадки. И ребятне сказал: «Рвите виноград, кидайте». Потом палки он там где-то в лесополосе вырезал – и двух поставил: «А вы толките его».

И вот «натолкали» две эти бочки. Мы там сколько стояли – оно всё бродило. А потом уже, зная, что скоро нас заберут же отсюдова (он же в курсе, старшина, и командир роты помогал же ему в этом вопросе: разве кто против был такого праздника?) – он находил ещё посуду, бочку какую-то небольшую уже, процедили это вино – и в Голубицкую переехали.

Вот там нам он устроил, командир роты… и старшина наш, значит… День Победы на Кубани!

На земле выкопали такие ровики, чтоб сидеть. Тут, между ними, этот «стол»… не знаю, чем-то мы накрыли. Ведро вина! Выпили – второе. И – кто сколько хочет! Берёт своей кружкой – и глотает. Пей, сколько тебе влезет, никакого запрета!

Вот мы там отметили, как говорится, от души. Я утром проснулся, а – лежу под какой-то копной. Недалеко. И я под ней ни хрена не помню. Это и был, видно, праздничный день. Один-единственный.

Ну, туда и комдив приезжал к нам. Когда мы выпивали. Смотрим – он с заместителем, начальником политотдела, на лошадях скачут. Мы уже, чтоб не мешать – им там комнату… или на веранде, или где-то они там. Он знал же, что у нас там вино такое готовится домашнее, вкусное такое...

Но – мы там это всего один раз. А водку – я вообще как-то не признавал.

- Вы дружили с кем-то на фронте?

- Конечно! Всегда с кем-то! Я же говорю: вот Витька воронежский, в пехоте мы были...

Всегда старались быть рядом, всё время. На кухню – и то бежим вдвоём. Старшина же придёт – и кричит: «Кухня вот там-то». Мы тут сорганизовываемся, кто должен побежать, поесть там и принести другим. Мы – всегда с ним вдвоём. И так же и в траншее, там, в окопе: вдвоём всё это.

Потом его ранило в руку – я его перевязывал. Темно, ночь же. А потом же он [Немец.] стреляет всё время. А бинт у меня был в кармане. Я попробовал – рука в крови! Надо рукав задрать, разрезать. А я – прямо так, поверх одежды, вот так ему закрутил… [Показывает.] На кухню завёл его – а там уже он сам, конечно.

- Кто в пехоте обычно выживал? Ну, была ли на Вашей памяти какая-то группа людей, которая воевала бы дольше всех?

- Нет, не было такого. Не было любимчиков каких-то...

Что значит «выживал»? Это значит, надо, чтобы не бросали его туда, где самое опасное: так, как меня бросили под снайпера. Это же не каждый мог такое преодолеть и живым остаться. Поэтому, конечно, была там не группа, а у каждого командира роты связной обязательно. У комбата – от каждой роты связной должен быть. А то даже и два может быть, если в роте людей много. Ну это сегодня могли быть эти, а через три дня, может, одного другого послали. И бежишь там или ползёшь…

Я ещё расскажу. Когда служил в батарее, ещё в горах тут – я был не на огневой позиции, а на НП. Ещё там были те, кто наблюдал всё это. Всё время они, целый день, дежурят. И там офицер один был.

Вот вдруг появляется командир батареи. И с ним один грузин. Зачем он прибыл – неизвестно. Но факт в том, что командир батареи тут же занялся вроде бы по делам там с командиром, с офицером, который на НП, который командует отсюда. Мы – только помогаем, подсказываем там телефоны, повторяем...

А были рядом недалеко две сопки, и они были заминированы нашими войсками. Наши мины. Мы туда не ходили, нам не разрешали. Просто сказали, что там мины. То есть территория неохраняемая минировалась, чтобы противник там не мог сунуться. А он попёрся зачем-то туда. Зачем? Уму непостижимо. А там были мины наши вот такие деревянные [Показывает.], там 50 грамм или сколько-то взрывчатки. На неё наступишь – взрывается – оно не убивает, а рвёт ступню.

И вот он попёрся. Зачем, не знаю. Я уже сам в подозрении. И, когда взрыв произошёл – видно, комбат услыхал. Видно, у них договор был такой, что тот хотел как-то уволиться. Комбат сразу кого-то послал туда: «А ну, беги, узнай, что там такое». Тот побежал: «Вот, так и так, тот подорвался». Он сразу тут же: «Ну-ка быстренько носилки давайте, быстренько!»

Ему тут забинтовали, в том числе и я как раз, даже четыре человека нас там хлопотало. Носилки, и – к штабу, к медчанчасти, в медсанроту. Только он, когда мы его уносили, комбату говорит: «Ну, приезжай в гости». Вот это я запомнил. Он ещё сказал так: «После войны» или что-то такое. А куда, что? Значит, тот знал, куда в гости приехать. Значит, у них договор был, каким образом можно уволиться здоровому человеку. Значит, знали, что мина эта рвёт только ступню ему.

И мы его донесли, и он лежал спокойно, молчал, даже не охнул, не ахнул. Всё, там сдали его в медчанроту. В полках – санроты. Сдали его, ему там уже всё обработали, и – дальше. И уже он больше не годен.

Ну, это моё подозрение такое. Но так оно и было, потому что явно было договорено.

Как он прощался с ним: что – приезжай, всё. Значит, у них уже был сговор. И комбат ему, видно, сам сказал, что тебя не убьёт мина. Он же знал её, как говорится, на что она способна, эта мина. И знал, что там заминировано.

- У Вас самого не было желания как-то уйти из пехоты?

- Я не напрашивался… но, конечно, желание было. Вроде как пехота – самый тяжёлый род войск…

- Я вообще первый раз вижу человека, который столько прошёл в пехоте!

- Пехота – это самый тяжёлый, да. Я называю так: пехотинец – это вроде рабочий на стройке без специальности. Его в любой момент, в любое место, куда угодно, любую работу ему дают – и он должен делать. То перенеси туда, то выкопай то, то сделай это. Так и пехотинец. Мы ночью ведь никогда почти не спали. В пехоте – не спят. Как ночь – то удлинить надо траншеи, то почистить надо, то... То есть ночью мы почти всегда что-нибудь делали.

- Ну, днём хоть поспать!

- Однажды меня даже уже подняли – а у меня такая слабость, такое бессилие – что не знаю: я или простыл, или чего, но – полнейшее бессилие! А меня подымают и говорят: «Вот туда-то тебе, иди то-то». Я говорю: «Не могу, у меня силы нету вообще двигаться даже». Ну, не знаю, кто там из офицеров: «А ну, иди к фельдшеру».

В каждом батальоне фельдшер или фельдшерица есть. У нас был мужчина. Я пошёл к нему, замерил он у меня температуру. Не знаю, сколько было, но он сказал: «Иди ложись, я скажу этому – кто тебя там послал – что тебе надо отдохнуть». Он поверил, он понял сразу, отчего у меня такая слабость. Но это вот один такой день был, одна ночь. А то всё время что-нибудь да находят… и – на работу.

- Какое отношение было к тыловым дивизиям, к тем, кто пристраивался к тыловикам?

- К тыловикам – ну, как его… служба! Есть же люди. Вот, к примеру, на аэродроме. Самолётов там – полк стоит. А там же, кроме лётчиков – целый батальон обслуживания! И они всю войну там проводят. Ну, что же? Они виноваты, что ли? Их туда направили.

- Это сейчас. А тогда – презрения не было?

- Нет. Только могли спросить: «А ты где?» Или «Откуда ты?», «А где ваше там подразделение или там что-то?» А он скажет: «Да я – там-то…» - «О, молодец ты!» Вот и всё.

- С военного времени фотографий не осталось переснять?

- Ни одной не было. Я говорю, вот с Крыма послал – и те не получили. Нет у меня фотографий военных…

- Спасибо большое.

Интервью: А. Драбкин
Лит. обработка: А. Рыков


Читайте также

Наша главная задача – собрать ее в рабочее положение и в дальнейшем работать на ней, когда поступала задача нам связаться с кем-нибудь. И все это в цифрах или в буквах. Кодированные сообщения. Пять обозначений в группе. Группа – это буквы и цифры в точках и тире. Согласно той информации, что нам дали, мы связываемся с другой...
Читать дальше

А я провоевал тогда до первого ранения 18 дней. Комбат в 800 метрах от комроты, и когда на линии обрыв, оттуда телефонист бежит, а с этой стороны я бегу. Потому что концы же разлетаются, и ночью как ты его найдешь? А тут провод взял в руку и бежишь. Сошлись, стянули, концы соединили. И вот 9-го августа я так побежал, и понимаю, что по мне...
Читать дальше

Когда же мы пролетели на высоте 600 метров полтора часа, по нам ударили трассирующие пули зенитного пулемета. Было темно, лишь только луна служила нам ориентиром. Мы решили, что наши зенитчики приняли наш самолет за немецкий. Летчик, дав сильного «козла», пошел вниз и произвел посадку. И хотя нас сильно тряхануло в воздухе, мы...
Читать дальше

В пехоте я был около месяца, собственно, бой за Чаусы для меня был единственным боем в пехоте. После Чаусов у нас были большие потери, много погибло разведчиков и связистов. К нам в роту пришел старший лейтенант-разведчик, и стал отбирать ребят. Я ему говорю: «Возьмите меня в разведку. Я маленький, везде пролезу», – во мне роста...
Читать дальше

Но везло нам - не мы одни ходили. Подарок-то я от судьбы получил такой, который никто никогда мне не делал и уже не сделает больше - ЖИВ.













Читать дальше

6-го Октября 43-го года меня забрали в армию. Отвезли сначала в Павлово-Посад. Потом в Горький в 5-й запасной полк связи. Жили в полуземлянках - нары двухярусные, шинель, обмотки и больше ничего. Шинель была и матрасом и одеялом. Ей укроешься и под себя затолкаешь. Старшины - все фронтовики списанные по ранению. Дисциплина страшенная...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты