Косых Александр Иванович

Опубликовано 06 декабря 2017 года

6823 0

- Родился – 1-го мая 1927-го года в районном центре Мордово Тамбовской области, в семье колхозников. 

Отец – Косых Иван Петрович, 1906-го года рождения, участвовал в Финской войне в 1939-м. Домой пришёл в начале 1941-го, всего полгода побыл – и на второй день после начала новой войны его опять призвали в армию, а в январе 1942-го мы получили похоронку: погиб под Смоленском.

Остались мы вчетвером с матерью. Я – за старшего, а ещё у меня была сестра (1929-го года рождения) и брат (1932-го).

Пришлось мне, не доучившись в 7-м классе, учёбу бросить – и идти на работу в колхоз.

В 1943-м прошёл обучение на тракториста – и два года работал в тракторной бригаде, где было восемь девушек и женщин. Мужиков было всего трое: бригадир (с 1913-го года), которого оставили по броне, ещё один парень с 1926-го, и я. 

Даже трактора помню: один ЧТЗ, 2 ХТЗ и один универсал. Я – на всех мог. Рост – 1 м 72 см был. В основном эта тракторная бригада обслуживала два колхоза в селе Мордово. Один назывался «Сталин и Каганович».

- 1941-й год. Как Вы узнали о начале войны?

- Точно 22-го июня 1941-го мы с друзьями Мишу Овсянникова провожали в ФЗО. Он в прошлый год умер, а был с 1924-го. Собрались у него. Я там впервые выпил… из-за стола не мог встать! Может, и было-то всего грамм 50… 14 лет мне, в 7-м классе учился.

И потом где-то с 11-ти часов пошли на лужайку играть в футбол. У нас один на гитаре там играет, мячик, всё путём... И прибегает ко мне сестра (ей будет 80, но лежит уже года два, не встаёт). Бежит, плачет, говорит: «Чего тут веселитесь?! Война, и отцу уже принесли повестку!»

Мы всё бросили, пришли на площадь. Речь Молотова. Отца на второй день сразу проводили, и других уже начали провожать. Конечно, плач, ещё что-то такое. Все, безусловно, восприняли беду, как общую. Ну, в военкомат и нас пригласили. Вот мы в 16 лет уже ходили на Всеобуч, из пулемётов из танков стреляли. Это и в 1943-м году, и даже в 1944-м.

А было: немцы пролетают – кидают листовки! Не бомбят, а сыпят этими листовками. Подписано – Власовым и Малышкиным. Так называемый «Совет против коммунизма». Руководитель этого комитета – генерал-лейтенант Власов, начальник штаба – генерал-лейтенант Малышкин. Фамилии – видите? – до сих пор помню. Враги сейчас хотят его восстановить. Я ещё про это где-то выступал и говорил:

- Как так это можно?!

И вот нас с военкомата, с милиции – бросают их собирать. Потому, что я недалеко от военкомата жил. И мы собирали, приносили, сжигали.

Потом, когда в Воронежской области уже слышны были залпы, учиться и мальчишки, и девчонки – все побросали. У нас один только остался, который учился. Потому что все пошли работать. Отцов – нету же, только похоронки приходят…

Да, 1941-й – конечно, это тяжело, плохо жить. И все мы рвались на фронт – а нас не брали. Я вот почему курить-то стал: дед табак сеял! А я ему помогал толочь его, резать. Когда у нас войсковые части стояли – тоже помогали: они все курили. Они где-то немножко зерна привезут (им брать разрешали), и им за это дед табак давал. И потом я на Всеобуч стал ходить – в карман насыплю… сам не курил ещё, угощал-угощал – да и начал покуривать. Окурки собирал в 1945-м году возле офицерской столовой! А вот в 1957-м бросил, и – железно. И не курю.

Скажу вот так: и в 1943-м, и в 1944-м, уже когда я учился на танкиста – мы все желали побыстрей попасть воевать! Условия были очень суровые, и нам казалось, что там будет лучше. Некоторые и плакали, некоторые ещё чуть – и могли застрелиться. Говорили:

- Ну побыстрей бы на фронт! Или убьют, или ранят – так без руки, но хоть домой приеду!

Вот примерно такое было настроение. Но – всё равно учились. Это мы были даже не в городе Чугуеве – а там есть Осиновка, есть Малиновка. В Осиновке – один полк стоял в лесу, а это – небольшое поселение, Малиновка: 11 или 12 землянок. В каждой – по 150 человек. Нары – двухъярусные, ничего на них нет, бушлаты нам дали под голову, как подушку – и спи. Утром встаём – это январь-февраль 1945-го – мы все в инее! Командир отделения, до сих пор помню его фамилию – ефрейтор Букин, сам снимает рубашку, и – нам:

- С открытым торсом – снегом умываться!

Может быть, именно это нам тогда дало здоровья…

Потом уже поехали на Северодонецк, нарезали камыша, из него сами наплели маты – и на матах этих спали.

Конечно, ещё тяжело было в ботинках. У меня же 44-45-й размер, вот такие дали [Показывает.] – не гнутся, подошвы толстенные, и шипы там. Американские какие-то. С обмотками. Я больше года ходил в этих ботинках и обмотках. Что тоже, видимо, закалило.

Военную присягу мы приняли 28-го января 1945-го. И только после неё нам дали матрасы соломенные… и то – по два на троих. И – покушать. Раньше-то – мы только иногда покушаем… да, в колхозе и картошку выкапывали, и кукурузу, и там ещё что-то… по нас и стреляли на Украине. Есть – так бросались! Даже искали еду в ямах мусорных…

Вот дочь мне:

- Папа, ну неужели ты правду говоришь?!

Ведро картошки – мы вдвоём накопали, почистили сами, сварили и съели! Полное ведро, без соли. По булке хлеба в одиночку легко съедали. Полк учебный – 2,5 тысячи! И все ищут поесть! Только когда пойдём в наряд на кухню – сами и наедимся. Или друг иногда вечером котелок принесёт. Вот такие условия. И всё равно мы все как-то рвались туда! Понимаете, такой настрой? Сейчас такого нет и не будет, наверное…

Парни 1926-го года у нас были – всё что-то крали, отнимали. Прибыли фронтовики. С орденами, хотя – тоже 1926-го, 1925-го года. Всё прекратилось. В землянке они появились, одного вора поймали – на шею ему петлю, и подняли его, и чуть не повесили. Всё, и нас больше никто, младшего состава, не трогал.

- До начала войны народ и армию настраивали «воевать малой кровью на территории врага». А когда началась война…

- Ну, по-разному. Где-то так и говорили. У нас, до сих пор помню, военный комиссар был – капитан Миронов, такой подтянутый. Мы на него, как на бога, смотрели. И лейтенант с ним. Конечно, они нам (все военные, а особенно начальство) говорили:

- Нет, мы войну быстро поведём!

Но мы сами, ещё когда 1941-й год был, быстро осознали то, что она затянется…

Я Вам за Брест расскажу! Накануне войны были учения у Гаврилова. Полк был в Кобрине: это 50 километров от Бреста. Мы там были потом у хозяйки, когда лес заготавливали. Она вспоминала:

- С субботы на воскресенье 22-е июня такое веселье было до 3-х часов ночи! Там был некий офицер, он говорил: «А завтра будет ещё веселее!» И наутро он уже пришёл в немецкой офицерской форме.

Головин, подполковник – он тогда младший лейтенант был – рассказывал, что, когда война началась, они жили на втором этаже в военном городке южнее Бреста. При тревоге двери внизу оказались закрыты, и они в окошко выпрыгивали и бежали. А там рядом был кирпичный завод – так на трубах уже стояли крупнокалиберные пулемёты, обстреливали этот его бегущий полк. И они отступали чуть ли не до самого Минска.

А ещё – на вокзале Бреста стояли вагоны… мы же торговали с немцами зерном, ещё там чем-то… а они были – с немецкими солдатами! Война началась, открыли – войска там. Поэтому Брест и пал сразу. Поэтому сражались только те, кто не мог выбраться из остатков Брестской крепости.

В какой-то степени там и предательство было. И – в немалой. Особенно, как рассказывали сами жители. А рядовые пограничники – гибли, и офицеры простые, которые с ними были.

- 1941-1942-й годы, немцы подошли к Москве, Ленинград в блокаде, Сталинград… Не было ощущения, что страна – пропала?

- Я сейчас точно не скажу, но – думаю, что вроде такого массово не было.

Когда под Москвой немец оказался – вот тут некоторые думали, что всё, конец. А когда его от Москвы начали гнать – тут партийные органы и военкоматы стали проводить линию, что всё, немцам мы тут дали окорот… и даже нас, пацанов, к этому привлекали.

А какие-то – да, сперва думали, что всё, конец. И особенно – бабули, дедули, так сказать. Боялись. Детей начали куда-то отправлять, прятать… Потому что и у нас взрывы были уже слышны, а где я – в Мордово! Но всё-таки немца у нас не было, он и в Тамбове не был.

А потом, конечно, после Сталинградской битвы, когда взяли 300 тысяч с генералами – у населения дух появился! Что уже теперь немцы победить нас не смогут…

- Как и когда Вас призвали?

- Меня – в декабре-месяце 1944-го. А как узнали, что я тракторист – сразу в механики-водители! Нас из 426-ти человек 30 отобрали на механиков-водителей, остальные – наводчики и заряжающие. Мы ж почему пошли на механику? Потому что уже знали, понимали, что на войне механик-водитель меньше погибает, потому что он сам танком управляет.

Прибыли в город Чугуев. Там – две учебные бригады. В 4-й начали получать Т-44. Их уже выпускал Харьковский завод. И вторая – 9-я, рядышком в лесу – там учили на Т-34. Я – попал сразу в 45-й учебный полк, где механики-водители учились. А дальше – 46-й: там – наводчиков и заряжающих готовили. И 47-й – это запасной, где после учёбы нас формировали. Когда мы в мае учёбу окончили, нас – в него. А война закончилась – и я не успел попасть на фронт…

Наша маршевая рота была – 42-я. Не знаю, может быть, раньше и были какие-то первые маршевые роты, в которых танки Т-44 попали на войну где-то в районе Праги в Чехословакии. Но если и были – то буквально единицы Потому что больше 44-х просто не было.

- Кем были Ваши офицеры и инструктора?

- Фронтовики! Причём – такие, что я до сих пор помню: командир батальона майор Попов, лысый – он даже зимой, когда все замерзали – вообще без головного убора или в фуражке ходил. Мы на улице по 6 часов стояли – и на него всё смотрели: такой красивый! Командир полка учебной бригады – был полковник Нагорный. Командир взвода – Леонтьев, младший лейтенант…

- Вы были после войны на так называемых «западных территориях»… не сталкивались ли с местными террористами?

- Я был очень много в Гродно в командировках, учения мы там проводили, рефорсировали реку Неман… Я Гродно очень хорошо знаю: красивый, небольшой город. Так там у белорусов не было ничего такого антирусского и антисоветского.

В Бресте – да, гадили поляки в 1945-м… Тогда офицеры жили на частных квартирах. Если они в части вечером задерживались, мы – по два сержанта-автоматчика с автоматами – сопровождали их до дома. Потому что до того у нас убили зампотеха полка и двух зампотехов батальонов. Они как раз поздно к себе на частные квартиры возвращались.

А что касается Украины, тоже – да. В советское время во Львове, насколько мне известно, играла в футбол команда «Карпаты». И местные, если ты болеешь не за них или как-то скажешь что-то против – сразу кидались в драку.

- Как проходила Ваша учёба на танках?

- Учиться я начал на лёгком танке, потом – полгода на Т-34, потом – Т-44. Затем получал Т-44 на Харьковском заводе. Получили мы их в маршевую роту в ноябре-месяце: уже когда не занимались, а в лесу на заготовках были. Отстреляли на них, погрузили, и в том же ноябре-месяце я прибыл в город Брест. И получилось так, что туда возвращалась 39-я танковая бригада гвардейская. И нас там разместили. Мы где-то месяц не знали, куда попадём и как. Но вот из той боевой танковой бригады и из нашей маршевой роты – сформировали новую бригаду.

А потом уже из нас всех создавали экипажи. Видимо, я неплохо учился: меня взяли на командирский танк ко взводному. Механиком-водителем. Ещё заряжающий у меня был – и наводчик. А офицеры у нас были командирами танков. У командира роты механик-водитель уже воевал, был награждён орденом Славы, на других – там с 1926-го, с 1925-го года... и только я и ещё один механик-водитель были с 1927-го.

Вот так и началась моя служба танкистом. Проходила – вельми плохо. Вот я почему и говорю, что это тоже была война...

- Кто Вы были по званию?

- Младший сержант. Нас ими выпустили.

Вот в 1946-м году мне запомнилось впервые, когда отмечали День танкиста! Второе воскресенье сентября-месяца. Вы знаете, честно: я – всё время в танковых войсках. Лучше, как отмечали – не было! Река идёт. С одной стороны – поле, с другой – город Брест. Все жители прибыли. Там и преодолевали препятствия, помню, и контрэскарпы преодолевали, ежи наставили, все танковые батальоны прошли…

Ещё почему праздник здорово запомнился? Мне тогда присвоили гвардейское звание, наградили гвардейским знаком и значком «Отличный танкист».

В 1946-м же меня избрали секретарём комитета комсомола танковой роты. А в 1947-м году, в декабре-месяце, наградили почётной грамотой ЦК ВЛКСМ. Ещё первый секретарь ЦК ВЛКСМ был Михайлов такой. И так пошло... в 1947-м я уже вступил в кандидаты партии. Самый молодой был механик-водитель и кандидат.

В 1948-м меня избирают секретарём комитета комсомола батальона. И – уже в члены партии. Видимо, я учился хорошо.

В 1949-м году в танковом полку по новому штату создаётся так называемый МБА: это моторизованный батальон автоматчиков. 500 человек личного состава. И меня туда приглашают, вызвав предварительно на курсы. Затем избирают секретарём комсомольской организации этого батальона. Это уже офицерская должность: с этого времени я вошёл в штат, как офицер.

Секретарь комитета комсомола полка, капитан Медведев, был награждён орденом Ленина – и поступил в 1950-м году в Военно-политическую академию. В том же году меня – старшего сержанта – избирают секретарём комитета комсомола танкового полка. Опять офицерская должность, мне и удостоверение дали, и 800 рублей оклад. Больше, чем у командира взвода!

А потом получилось так, что уже через полгода я должен увольняться…

Командир полка – полковник Суздалов (потом в Тоцких лагерях был) – такой невысокий, награждён тремя орденами Красного знамени – замечательный человек!

Замполит полка – полковник Левит. Он как был начальником политотдела той 39-й бригады, так и потом остался. Его звали «Михаил Ильич», но он – Моисей Эльевич.

Так вот, они оба меня вызывают – и говорят: «Сынок Саша, давай мы пошлём тебя на звание». Я им: «Товарищи полковники, да я 7 классов даже не окончил! Ну как?!» Ладно. И через полгода: «Ну ты вот... – начали мне снова то же вспоминать. – Ты ж ведь на офицерской должности…»

В общем, запросили справку с села, с района, её прислали: 7 классов образования. И они меня отправили... в отпуск! Как так?

15 суток мне дали на День печати: я писал много. Плюс 10 суток – я отлично стрелял с танковой пушки. И у меня получилось – месяц отпуска.

Возвращаюсь – я уже младший техник-лейтенант! Коль я «технический» – мне так и присвоили. Ну и – на комсомоле, избран. Переоформляют – и так я оказался в дальнейшем на политработе.

С супругой моей, кстати могу сказать, сержантом в 1950-м году познакомился. А в 1951-м уже младшим лейтенантом поехал опять, и – женился.

У меня тяжёлая служба была. На частной квартире жил в Бресте – а в военный городок было добираться иногда к 6-ти часам на службу, к 8-ми... И с 20-ти часов не только я – многие офицеры, даже капитаны – пошли в вечерние школы. С 20-ти до 00 – вечерняя школа. 4 раза в неделю. Ну, иногда только пропускали по различным причинам. Вот я пошёл – 8-й класс окончил нормально, 9-й, 10-й. 6–месячные курсы политсостава прошёл в Минске. И в 1956-м году – уже старший лейтенант. Ну, и – секретарь комитета комсомола полка.

В 1956-м уже вышел срок старшего лейтенанта – и меня назначают помощником начальника политотдела по комсомольской работе политотдела спецчастей Брестского гарнизона. Старший лейтенант на майорской должности. А я ещё не имел даже среднего профессионального образования, даже военного! Ну, поехал в том же году в Хмельницкий – и сдал экстерном за 1,5 месяца полный курс танкового училища. Поэтому у меня с тех пор есть удостоверение, что я танкист, но я ничего нормально не кончал. Всё, приехал оттуда – и 3 года был заместителем начальника политотдела по комсомольской работе в гарнизоне.

В Бресте – я очень много служил. Всё на моих глазах, всё послевоенное развитие комплекса Брестской крепости – я всё видел.

В 1957-м году в Доме офицеров была организована встреча: Гаврилов, майор (два ордена Ленина, Золотая звезда); Петя Клыпа, Раиса Абакумова и Матевосян. Ну, начальник был – и я с ним. Тогда первым секретарём Брестского обкома партии был Машеров. А Тимошенко – командующим Белорусским военным округом. Они тоже там были.

Гаврилов – с Краснодара приехал. Уже немножко глуховат был… и вот он выступал – и сказал, что у него в войну жена пропала, сын тоже погиб… мол, он их потерял – и сам не знает, где. И теперь у него там дома другая жена молодая. А, когда он закончил об этом рассказывать – я шёл позади, и вдруг вперёд забегает женщина и обращается к Машерову: «Пётр Миронович, Гаврилова можно?» И уже ему говорит: «Вы знаете, ваша и жена жива, и сын ваш жив! Жена лежит прикованная к койке в Пружанах – есть такая в Брестской области больница, а сын служит в Белорусском военном округе!»

На другой день – коль Машеров здесь! – жену и сына нашли. И Гаврилов забрал их с собой в Краснодар. Но, насколько мне известно, эта жена где-то через 3-4 месяца ушла из жизни.

На моих глазах в том же Бресте, когда я был помощником по комсомолу – приехал старший сержант Семенюк, который награждён орденом Красного Знамени. Я пришёл – как раз когда он рассказывал свою историю. Там уже склад, закрыто – но нам тут же дали нам разрешение, всех повёл разводящий, подошли – и Семенюк показал на территории поста, где в 1941-м году спрятал знамя своего зенитного дивизиона и командирскую сумку. Мы его не отпускали долго…

Потом, когда он обратился к Смирнову Сергею Сергеевичу [Автор и исследователь, после войны первым в СССР публично поднявший тему подвига защитников Брестской крепости в 1941-м. – Прим. ред.], ему дали 15 суток отпуска, и он за счёт государства приехал. Я при всём этом опять присутствовал. Снова приходим – говорит: «Вот здесь копайте». Сняли пласт кирпича, потом – лопатой, и сразу – оцинкованное ведро, сверху – брезент. Сумка тоже рядом должна была быть – но её не оказалось, потому что там река Буг разливалась весной – и, видимо, сумку ту вымыло, унесло. А это знамя потом в Брестском музее хранилось. Там друг мой заведовал: капитан, потом майор. Поэтому у меня такая связь со всем этим сложилась. Мне и сейчас иногда есть о чём рассказать: потому что я всё это сам видел.

А в 1959-м году мне присваивают звание капитана. Смотрю, приказ приходит: «Капитана Косых назначить замполитом танкового батальона в г. Бобруйск». Я аж опешил. Даже обратился к начальнику политотдела: мол, меня никто не вызывал! А тот говорит: «Мы всё уже знаем». И – всё.

Так я прибыл в город Бобруйск замполитом танкового батальона. Командир батальона – подполковник, с 1918-го года, начальник зампострой – с 1923-го года. Начальник штаба, штабисты – все старше меня. А я – «комсомолец»…

Ну, дальше я тоже видел и слышал не меньше прежнего. Не знаю сам, почему. Но вроде ничего особенного никогда не делал. Меня и секретарём парткома там избрали, и присвоили мне майора. Поехали в Кап-Яр [Полигон СССР Капустин Яр. - Прим. ред.], отстрелялись. Дивизион получает отличную оценку. Меня награждают 3-мя книгами…

В 40 лет – в 1967-м году – я стал замполитом танкового полка, получил звание подполковника. Я, может быть, и не имею образования, но до подполковника у меня не было задержек. А вот от подполковника до полковника – чуть ли не два срока прошло!

В 1968-м – в события в Чехословакии входил. С нами там даже было безобразие по дороге. Какое-то крушение, 25 или 30 человек насмерть... помню, в ноябре-месяце мы прибыли в Прагу. Как только вошли войска – там ещё не очень люди относились… потом – ничего, разошлось.

Звонит мне редактор «Красной Звезды в Чехословакии» подполковник Женя Богданов – и говорит:

- Саша, будут приёмники японские – вот Крюков, корреспондент «Правды Чехословакии», хочет купить. Ну, помоги ему. Он же за деньги!

Они получали много по тому времени. По 2,5 оклада! Я:

- Железно.

Вызвал начальника базы, говорю:

- Слушай, Володя, вот как будут – ты мне позвони.

Прошло какое-то время, 2-3 месяца, он мне звонит:

- Александр Иванович, поступило 4 приёмника.

- Всё, три раздавай в дивизии, один оставь.

Оставил – звоню Богданову. Говорю:

- Женя, можешь приезжать.

Приехали. Встретил их. Ну, тот доволен, рад… – надо обмыть! Говорят мне:

- Вези уже, куда ты знаешь: в столовую свою «военторговскую»! Там же – твои подчинённые…

Я – привёз. Они меня и правда все там знали. Сели «на троих», заказали две бутылки коньяка. Железные, помню до сих пор. Железные бутылки коньяка! Ну, закуски там – и всё. Такая красивая официанточка у нас служила … И – раз-раз, когда мы выпили и закусили все – достаёт он деньги, отдаёт… она должна сдачи принести 10 крон. Это – 1 рубль, один к десяти было. И что-то она ушла – и так и не приходит.

Ведь я же там проводил каждую неделю политинформацию, приглашал прокуроров: чтобы не обсчитывали. А тут – я с корреспондентами, ёлки-палки – и что?! Завёлся. Они – на меня:

- Да Саша, да что ты, да этот рубль один…

Я говорю:

- Ни хрена подобного! Я каждую неделю им про это долдоню, а тут – с людьми сам сижу! И что?! Взяла – и ушла?! Уволю!

Честное слово, так и поступил… за это меня коллеги, наверное, уважают.

Ну если бы она мне позвонила, сказала: «Александр Иванович, извините!» – я бы простил. А она звонит этому Богданову! Тот – мне звонок:

- Слушай, ну чего ты там, красивая ж официантка…

Я говорю:

- Слушай, Женя, а чего она тебе звонит?! Почему она мне не звонит?! Ни хрена, – говорю, – всё равно за 24 часа уволю!

Дословно. Она опять звонит – и снова не мне! Бывшему второму секретарю Рязанского обкома партии, Вите Котикову. Он профсоюз всей Чехословакии возглавляет. Его кабинет и мой – напротив. Заходит:

- Александр Иванович, ну что ты вот делаешь?..

Я говорю:

- Слушай, Богданову – звонит, тебе – звонит… да что это такое?! Она работает – у меня! Почему она передо мной не извинится?! Было два корреспондента и замполит – и она ухитрилась вляпаться! Выгоню, – говорю, – всё равно, пошёл на хрен ты!

И отфутболил и этого.

Она даже додумалась позвонить начальнику штаба группы! Генерал-лейтенанту Мальцеву. Смотрю – любезнейше меня зовёт... Захожу к нему, он:

- Ну что ты, Александр Иванович, ну что ты куксишься?

Я говорю:

- Товарищ генерал, я об этом на каждой политинформации говорю, что обсчитывают! Особенно – молодых офицеров, а они и так крохи, а не кроны получают! И почему она не мне, а вам звонит-то?! Почему она мне не звонит?! Выгоню всё равно!

Поехал сразу, собрал профсоюз в этом «Военторге» дивизии – и добился, чтобы её убрали. Но всё равно её совсем не выгнали, а куда-то там в полк в Словакии отправили официанткой…

И вот после этого я у чехов особенно много ездил на праздники. Правду говорю, без вранья. Меня никто так в Союзе не провожал, как провожали из Чехословакии чехи.

Не знаю, не везло мне – или наоборот заслуженно всё?

Когда исполнилось 50 лет – сразу лёг в госпиталь: устал, было такое болезненное состояние… А меня тут же и уволили: «не годен к службе в мирное время»! Вот так здесь записано. [Показывает.] Но – в то время как раз переделывали окружной музей. Надо оформлять – и кого-то туда старшим. А был там один такой член военного совета, северокавказский генерал-лейтенант – и кто-то с политуправленцев ему сказал, что вот Косых уволился – так давайте его туда старшим! Меня призывают – и я трачу целый год на всю эту банду (их человек 60: там и художники, и строители, и кого только не было).

Поэтому я окончательно уволился – в 51 год. Потом работал в Ростове.

- Как Вы узнали о Победе 9-го мая 1945-го? Какое было ощущение?

- 9-е мая я встретил ещё в учебном полку. Это было очень здорово! Мы – в землянках. Смотрим – победа! И ни хрена дежурного, никого не спрашивая – хватаем автоматы из оружпарка, выбегаем и стреляем. Тут – никто ничего, все радуются. И только где-то в 12 или в час нас собрали, построили полк… до сих пор помню: орденом Ленина награждено знамя… салют…

Ну, радость такая – все офицеры и сами прыгали, и солдатам разрешили. По рюмочке и выпили мы даже, пацаны… ну, в 1945-м мне 18 лет было.

- Вы участвовали в учениях на Тоцком полигоне...

- Всё расскажу. В 1954-м году я служил в Бресте в 39-м танковом полку, где начинал сержантом, был лейтенантом и полковым секретарём комитета комсомола. Вдруг объявляют: «Секретно». Вначале укомплектовывают две местные дивизии по полному военному штату. Одели всех – и офицеров, и солдат – с иголочки. Одна стрелковая с Бреста пошла, и ещё наша (она была механизированная). В этой дивизии было два танковых полка. Наш 39-й танковый полк – он так и остался: средние танки и тяжёлые. И 29-й танковый полк – тяжёлый. У них ИС-ы были.

Командиров дивизий, насколько мне известно, вызвали в Москву. Полковники поехали – сразу приехали оттуда генералами. И сразу – готовиться. Укомплектовали. Всё.

- Жён, – говорим, – куда отправить?

Жена у меня – и сын (1952-го года). Отправил в Тамбов.

Офицерам – сказали всем купить раскладушки, потому что мы там в палатках будем жить. И нас – всё, погрузили один за одним в секретный эшелон (из коровьих вагонов), все едут 6 или 7 суток. На станциях особо не останавливались. Охрана. Иногда я в преферанс немножко играл… у нас офицеры собирались, вечерком в преферанс играли до полуночи. Днём – спим.

Привезли нас в поле. Ничего не знаем.

- Всё, располагаться!

Такой ручеёк протекает, вдоль него поставили палатки. Натянули большие – для личного состава, нары там сделали. И офицерам – маленькие. Нас – 4 человека: секретарь парткома – подполковник Омельченко, пропагандист – майор, начальник клуба – капитан, и я, лейтенант – секретарь. Мы четверо спали в этой палатке.

И всё, и начали нами заниматься. Подготовка – сильная была. Во-первых, прежде всего – отрабатывали направление наступления для каждого механика. Уже когда наступали на учениях – они знали, что если хоть и не так дорожка – то направление через лес и далее. Учения были рассчитаны на 6 часов. Поэтому начали нас готовить, чтобы мы могли находиться в противогазах до 6-ти часов.

- Уже было известно, что будет применяться?

- Что будут испытывать – нам стало известно только там. Мы расписались за неразглашение. Второе подписание – за соблюдение безопасности в двух направлениях. Всё секретно. И мы поэтому никому ничего не писали. Письма – писали, но – чего, где – нет.

Через месяц или два нашего пребывания там – приезжал и Курчатов, и Королёв. Собирали нас там, офицеров… Курчатов выступал – про соблюдение мер безопасности. Хотя во время подготовки там где-то БТР перевернулся, погибли люди… а он сказал, что никаких жертв не будет. [Явно имея в виду результат взрыва атомной бомбы, а не бытовые ЧП. – Прим. ред.]

С жителями проводили занятия: рядышком, где мы там стояли, буквально 300 метров от нас – такое небольшое поселение.

Постоянно всех к цели готовили: покушал я, покурил, в туалет сходил, захожу назад – противогаз, чулки, накидку – и в палатке сижу. Уже гофрированную трубку не откручиваю, потому что знал: всем сказали, что нужно быть всё время готовыми к тревоге.

- Ещё была защита, кроме противогазов и ОЗК?

- Нет. Да и противогаз был уже старый. И всё время – в этом во всём. А, ещё, прямо когда мы преодолевали заражённый район – каждому дали аппарат: знать показания, сколько радиации... дозиметр.

Каждый день почти – кино показывали. Присутствовали работники из политуправления. У нас, до сих пор помню – полковник Стрельник, он сам из комсомола. Он работал – и мы всё там ходили проводили. Концерты были... Причём приезжали и Александров, и Михайлов, и ансамбли одни, и всё-всё-всё. Всё это было.

Питание – в основном хорошее, но – через определённое время… это мы в мае приехали – и помогали уборке урожая. В городе Сорочинске – целыми колоннами зерно убирали в элеватор, и в том числе я там ездил сопровождал эти колонны. Потом, когда бросали бомбу – даже в Сорочинске полопались стёкла в некоторых домах: волна пошла как-то по направлению к нему. Повылетали и стёкла в некоторых домах рядом с нами, и даже у нас в летучках.

А где-то в августе или даже в июле началась дизентерия. Поэтому всё было – с хлоркой: руки мыли – хлоркой, вода во флягах – с хлоркой, приходим кушаем – с хлоркой... Потому что это настолько важно стояло! Само учение даже было на уровне срыва. Наш командир полка заболел – так он всячески прятался. Специально. Вы сами понимаете, какая обстановка там была…

Жуков – всё время присутствовал. Когда мы наступали, нам:

- Наступать на максимальных скоростях!

В первый раз мы потихоньку ехали – «Что вы плетётесь, как ослы на водопой?!»

Он непосредственно эти учения готовил. Был первым замминистра обороны. А министр обороны был – Булганин.

Сам момент, когда бросать бомбу – на неделю или уже больше переносили.

Встаём утром:

- Приготовиться!

Смотрим – облако на небе.

- Отставить!

Ветер – не в ту сторону. И мы целый день опять занимаемся, кино показывают вечером…

14-го сентября мы находились на месте, как обычно. Не один раз уже так приготавливались. Нас распределили – политработников: один секретарь парткома – в первый батальон, я – во второй батальон, пропагандист – в третий и т.д. В танковом экипаже нам места, конечно, нет; я бы с удовольствием в экипаже поехал. Но тут, на БТР-152 – майор Розанецкий, начальник штаба батальона, я, секретарь комитета комсомола, дозиметрист, сержант и шофёр. И находимся мы – в капонирчике, в таком окопчике. Сидим, лежим…

…смотрим – световое излучение! Нам в очки затемнённые стёкла вставили, чтобы зрение не попортить. Очки – в противогазе, но ещё и эти стёкла там. И так лежим и смотрим – всё ярко засветил свет… он же быстрее, чем звук… и вроде нет звука… а потом чуем – звук! Нас – раз! – приподняло как-то. Мы находились за 15 километров, я это точно уже знаю. И ещё приподнял второй взрыв: знаете – так называемая «встречная волна»? И – тишина.

- Заводи!

Выскакиваем. Ну интересно!

- Пошли смотреть сразу после взрыва?!

- Да. Ведь интересно ж всё равно глянуть! Я, значит, очки снял, на небо – как будто за 15 километров всё в небе видел! Всё страшно смотреть, что там творится. Бушует и пламя, и гарь, дым... Быстрее – одевать противогаз, заводи! – и вперёд!

- Танки – пошли!

Наш полк действовал в передовом отряде: это почему именно к нам Булганин-то потом приехал. Что такое передовой – это самый первый полк. Развёрнутый танковый полк – это 90 танков, ёлки-палки! А тяжёлый 29-й – он поддерживал. И когда прошли мы около часа, наверное, так примерно – то вошли уже в зону. Идём – лес горит, трава горит. Там собака, там лошадь валяется, там ещё какой-то…

И, я честно скажу, в одном месте у нас заглох БТР… Всё. А кругом – горит. И мы – боимся! Бросать – тоже нет. Но потом как-то завелись, значит, поехали дальше. Две речки преодолели. Получилось где-то часа уже три в пути, наверное.

Я курил – так эти сигареты завернул в одну бумагу, в тряпку другую, в металлический ящик поставил, чтобы после закурить, но чтобы на них не было местного воздействия. Майор, который ехал на открытом тягаче – он себе ещё обмотал вот здесь накидку [Показывает.], потому что боялся, что… потом будет не-мужчиной. И я тоже. Мы все боялись. Но дозиметрист с трубой начал замерять – вроде уровень не очень большой.

Её [Бомбу.] бросали для воздушного взрыва на высоте 400 метров от земли. 40 килотонн – примерно как в Японии американцы бросали. Ко мне буквально вчера один подходил, который там тоже был, оказывается, в Тоцких лагерях, но – солдатом. Сам – 1933-го года. Он говорит – они там средства то одевали, то снимали, и он сейчас очень серьёзно болеет. Именно поэтому, может. Я – тоже дозу получил. Но – не такую.

Когда учение закончилось – объявили:

- В полк едет министр обороны!

Появляется машин 20 или 25, все – «Победы». Командир полка – невысокий такой, полковник Суздалов, ух, молодец он такой! – доложил Булганину, а тот:

- Товарищ полковник, спасибо за службу! Полк действовал – отлично!

Посмотрел на нас, ещё обменялись они с Жуковым словами, после этого он на Буденного посмотрел – и сказал, что у него ещё больше усы порыжели. Посмеялись искренне, но вежливо.

А ещё Жуков говорит одному солдату:

- Вот оттуда удар идёт!

Как он – брык! – ногами туда, головой туда – всё, как положено. Жуков тогда свои снял часы – ему и дал: «Молодец!» И руку пожал.

И ещё показали плавающий танк ПТ-76. Он тогда ещё был секретный, а у нас была их целая рота. И пушку 85-миллиметровую самодвижущуюся. Завели, всё… Ну, поблагодарили они нас, сели все по «Победам» – и уехали.

Командир полка тут же приказал начать обработку техники и себя:

- Воду подвозите, вымывайте!

Потом нас, всех офицеров, отпустили сразу на месяц в Крым, по санаториям. Все мы, конечно, боялись, что будем не-мужчинами. Это – главное! При том ещё, что на второй день нас повезли в самый эпицентр. Там две деревни – через них мы проезжали на машине. Пьяновка – одна, вторую – забыл. Всех жителей – конечно, выселили. Иначе они сгорели бы: всё, там одни развалины.

В самый центр мы заезжали с радиуса, примерно, может быть, до 3-х километров или до 2-х… там ещё в окопе стоял танк – на него кто-то полез… я-то – не залазил. И – тут танк вроде нормальный, а с другого башня улетела. Валялась овца – с неё всё оплавилось, понимаете?! Самолёт перевёрнутый лежит. Там лес был – такой! А стал даже не то что лес, а – как шлак: земля спечённая и чёрная. Вот тот центр. [Показывает.] Всё выгорело.

В этот раз мы шли и ехали через зону часа два. Прошло уже много… и где-то часа через два с половиной, наверное, смотрим – на машинах едут без противогазов. Но мы свои всё равно пока боимся снимать. И только позже потихонечку начали снимать это всё.

- У Вас какая-нибудь дополнительная противорадиационная защита на технике – была?

- Ну, мы ж на БТР-е открытом ехали! БТР-152, только брезентом накрытый. Механики-водители в танках – закрыты. Они даже ухитрялись некоторые, как мне рассказывали, снимать противогазы. Всё-таки люки все закрыты. Механику же вести очень тяжело, будем говорить прямо: танк такой, да ещё противогаз. Видимо, в связи с тем, что она воздушного взрыва была – именно радиацию первым делом оттуда и сдуло.

- Спасибо, Александр Иванович, очень интересный рассказ!

Интервью: Н. Аничкин
Лит. обработка: А. Рыков


Читайте также

Весь день 23-го, и всю ночь до утра мы принимали на себя удары 16-й танковой генерала Хубе. Они, видимо, почувствовав, что встретили серьезное сопротивление, более основательно подготовили атаку утром 24-го. Но за ночь рабочие с завода вытянули корпуса танков и башен, и установили их в виде неподвижных огневых точек. А 24-го днем к нам...
Читать дальше

Утром немцы пошли в контратаку. Я тогда в первый и последний раз увидел, как шла густая цепь немцев, одетая с ночи в шинели нараспашку с автоматами и карабинами. Я видел их лица - обросшие и, надо полагать, пьяные. Я косил их из пулемета, а за спинами у них летели клочья шинелей. Потом только они падали... Это было похоже на...
Читать дальше

Вдруг из деревни вырывается немецкий танк, облепленный человеческими фигурами так, что башни вообще не видно было. Он был, как ежик! Я говорю командиру орудия: "Видишь цель?" - "Нет, не вижу" - "Давай, крути башню влево". А танк уже уходит. Все-таки наводчик заметил этот танк и осколочным снарядом вломил. Танк он не...
Читать дальше

Патриотизм помогал пересилить страх. Только один раз, уже на Кубани, наш экипаж долго не мог двинуться с места и пойти в атаку. Представитель штаба бригады майор Пращин, шедший в бой с нашим экипажем, высунулся из люка посмотреть обстановку, и тут ему снарядом оторвало голову... Обезглавленное тело рухнуло обратно в танк, и нам...
Читать дальше

Днем мой взвод в составе пяти машин Т-26 вошел в село, и мы разделились. Я с тремя танками пошел по центральной улице, а мой помкомвзвода Терещенко двинулся с двумя танками по параллельной. И тут началось. Долбили нас со всех сторон. Одну машину сожгли, другую подбили, но экипаж погиб. Я еще успел добежать до танка Терещенко и...
Читать дальше

Мы выскочили из танка, он миной нас ударил, командира и механика убило разом. А мы с башнером … Тут такой ручей высохший был. Мы по ручью добежали, по линии фронта, чтобы его дезориентировать. И мы, когда метров пятьдесят переползли по этой лощине, он по нам не стал стрелять. Мы вскочили и побежали, пробежали, не знаю сколько, во...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты