5254
Танкисты

Захарченко Павел Сергеевич

– Меня зовут Захарченко Павел Сергеевич. Я родился в 1924 году, в январе-месяце, в городе Буденновске. Там и жена моя родилась, почти на одной улице. В школу я до войны ходил и закончил девять классов.

– Как жилось в Буденновске перед войной? Вы застали голод 1933 года?

– Жили мы страшно плохо. За куском хлеба стояли в очереди с четырех часов утра. В 1933 году голод был. Создание колхозов мог придумать только Ленин – тот, кто не знал России, жил в Швейцарии, но почему-то готовил революцию здесь. За трудодень давали сто двадцать граммов зерна.

Отец мой был прорабом-строителем: мосты строили, колодцы рыли, ремонт делали. Мать – домохозяйка. У нас шесть человек в семье было. Все неграмотные. Отец умер в 1940 году. Болел долго. Я подростком уже был. Работать начал с десяти лет: меня спускали в колодец, и я там нагружал грунт.

Перед войной жизнь стала еще хуже. Наши руководители в прямом смысле все выкачивали из Ставрополя. Жена моя студенткой тогда была. Голодала страшно. Закончила мединститут и ее направили в Ставрополь. Пришлось ехать, хоть она этого и не хотела.

– Помните, как война началась? Как Вы об этом узнали?

– Радио не было. Стоял воскресный день. Буденный должен был на скачки приехать. Мы все собрались, привезли бочку кваса на весь Буденновск, а Буденного нет и нет. И тут по громкоговорителю сказали, что на нас вероломно напала Германия.

Еще перед началом войны нас к ней готовил преподаватель физики в школе. Мы ждали ее, да к тому же и финскую уже пережили. А советское правительство нам не говорило о том, сколько солдат погибло от холода, показывали только боевые заслуги бойцов, поэтому мы и были настроены оптимистично и к новой войне.

Был я мобилизован в 1942 году, а Женечка осталась в оккупации, пережила этот немецкий кошмар. Участвовал я уже в боевых действиях в июле. В августе 1942 года защищал город Пятигорск. Я был определен во время призыва в Орджоникидзевское военно-пехотное училище. Сталин не послушал тогда Жукова, когда тот предложил отвести войска на Дон и организовать оборону. Немцы окружили нас около Харькова и потом рванули частью на Сталинград, частью на Кавказ. Ворота в Баку были открыты для них фактически, не было здесь войск.

– А в пехоте вши были?

– Периодически, сколько я воевал, нас выводили во второй эшелон: не только отдохнуть, но и бороться с этими паразитами, потому что их было очень много. Заходили в палатку (их мы называли «вошебойками») полностью раздетыми, а гимнастерки, шинели сдавали. Стояли большие бочки, нашу одежду обжигали. Если часть обмундирования сгорала, то давали другое, б/у.

– Как отнеслись к тому, что ввели погоны?

– Вначале мы были настроены против всего царского, потому что, еще будучи маленькими, мы столкнулись с тем, что тысячи умных людей расстреливали. Они убегали в Новороссийск, в Одессу на пароходе, а потом где-нибудь в Тунисе, в Америке устраивались прекрасно. Большевики изгнали русские умы! И сейчас, когда мы стали познавать больше, мы с женой это время не столько осуждаем, сколько вообще проклинаем. Это же все умные люди были! Помню, что, когда в Академии учился, Ленин в статье своей о кадрах вроде говорил, что обязательно нужно сохранить талантливых людей. А у нас получилось, что их либо расстреляли, либо они вынуждены были сбежать. Мы с женой это осуждаем.

Так вот когда мы разобрались, что введение погон – русская традиция, то отнеслись к этому положительно. Так воевал и штурмовал Альпы Александр Васильевич Суворов, Кутузов и Багратион. Нам погоны давали мягкие, тогда не было таких красивых. Но это ведь не только красота, но и память о наших предках.

– У Вас какие-нибудь суеверия, предчувствия были?

– Да, это вы вопрос очень интересный задали. Закапывали винтовку. А когда одного товарища убивали, то его винтовка доставалась другому.

– Когда в танковое училище попали, Вы считали, что повезло, поскольку Вы из пехоты ушли?

– Не просто повезло! Я был счастлив! Я мечтал хотя бы минометчиком стать, чтобы реже в атаку ходить, а стал вообще танкистом. С другой стороны, и там, и там солдаты погибали. Но самое главное, что какое-то облегчение наступило, так что думаю, да, мне повезло.

Нас, пацанов-курсантов, по тревоге подняли и на защиту хотя бы рубежа до Пятигорска отправили. Мы свою миссию выполнили, хотя из двухсот человек в роте шестьдесят погибло. Тяжелые бои были. Немцы заняли в итоге позиции, но все же с опозданием, а мы это время выиграли, стянули войска из-под Моздока, из-под Кизляра и сюда бросили до самого Орджоникидзе, не пустили немцев к бакинской нефти.

Когда немцы заняли Пятигорск, танкист Пестов, младший лейтенант, поскольку танков не было, на тракторе прямо по проспекту Кирова проехал, несколько мотоциклов раздавил вместе с мотоциклистами, и потом только его убили. Пестова немецкая комендатура приказала похоронить со всеми почестями. Вот, с кого нужно было пример брать, – с того, как воевал русский танкист.

После взятия Пятигорска мы отошли, и подошли уже стянутые нашим командованием регулярные части, хоть и небольшие, но все-таки. Там же молодежь была. Нам по семнадцать – восемнадцать лет. Нам приказали отступать. Ни командиров, ни кухни нет – никого. Пешком от Пятигорска и до Тбилиси шли без пищи всей своей армией курсантов. Нас провожали жители со слезами на глазах, выносил кто что может.

В Тбилиси я попал уже в конце августа – в начале октября. Там сразу в госпиталь в очень тяжелом состоянии. У меня был брюшной тиф. Он нас косил всех, потому что питания не было. Один врач на госпиталь, остальные на фронте. Лекарств никаких. Кто-то выживал, кто-то нет. Пачками выносили, а в соседней комнате уже морг был. Тогда же не было даже холодильников. Врач, когда осмотр делал, показывал тех пятерых, кого выносить и хоронить. В одну из этих пятерок я попал. Утром похоронная команда пришла, посчитала нас, а на меня и еще одного парня указали, что, мол, не будут забирать: мы глазами хлопаем пока. Потащили на накидках прямо по полу: носилок тогда не было. Мне, знаете, было безразлично уже: температура сорок один градус. Подходит ко мне старушка, уборщица, грузинка, и говорит: «Сынок, тебе кушать надо, тогда ты и выздоровеешь». У меня сработал инстинкт самосохранения. А где взять еду? Нас кормили американской тушенкой. Там один жир был. Никто ее не ел, выбрасывали. Американцы нам отправляли то, что самим не нужно было, то, что залежалось. Носки еще отправляли. Так вот после ее слов я посмотрел на себя. У меня был ремень кожаный, что до войны было редкостью. Отец мне подарил кожаное портмоне. Это вообще реликвия была! Я все сложил и говорю: «Мамаша, вот вам мое богатство. Продайте и купите то, что можно». Она оказалась честнейшим человеком. Взяла все в охапку, свернула и уже через два часа принесла мне стакан мацони, зажаренное кислое молоко. Я съел моментально. Потом она сказала, что много нельзя есть. Кормила меня сама. Когда я встал на ноги, весил тридцать девять килограммов. Это кошмар!

Затем получил отпуск, чтобы отойти от этого ада. С одним туркменом и Пустоваловым мы выписались и втроем пошли от Тбилиси до Баку пешком. А там на пароход грузовой в трюм погрузились. На самом низу – тысячи людей, которые бежали.

Ашхабад – это уже другая страна. Нас определили в Чарджоу, в четырехсот километрах от Ашхабада. Там нас направили в колхоз, где выделили сарай с соломой и овечьей шерстью. Она была очень теплая! Но в ней водились миллиарды клопов и миллионы блох. Мой друг еще как-то засыпал, а я не мог. Покушать мы варили ведро гречки и съедали за день. У нас были большие животы и тонкие ноги, как в Эфиопии.

Там же с нами жили девушки, эвакуированные из Беларуси, милиционерши, но они форму не носили. Пригласили нас на вечер, а на тот момент всего дней десять – пятнадцать прошло после госпиталя. Они крутили музыку, приглашали нас танцевать, а мы ногами двигать не могли. Такой позор! Они песни пели, вокруг нас, как голубки, кружились, а мы, «голуби», не могли даже слово доброе сказать. Пустовалов на меня смотрит и предлагает домой пойти. Ушли мы и больше не показывались.

После этого я уже попал в Ашхабад, в запасной полк. Там на сержанта учился. Затем маршем через Ташкент на поезде. Это 1943 год был. Москва тогда отогнала фашистов. В 1943 году я уже вступил в бои, и дошли мы от Смоленска до Орши. Такой значимый период был! Тогда же БТР не было, передвигались только ночью. Днем нельзя: противник бомбит. Деревни все сожжены были, только трубы торчали. Как только нам объявляли привал, мы сразу искали стог сена, забирались внутрь, накрывали голову соломой и моментально засыпали. Молодые были. Это сейчас на пуховой перине не уснем… А тогда сразу спать, пока командир по голове не стукнет, что надо идти дальше. И опять за ночь сорок – пятьдесят километров проходили, пока не вступали в бой. Все время в движении. Экипировка весила килограммов тридцать и более, начиная от топора и лопатки.

Под Оршей мы готовились к очередному штурму обороны противника, чтобы овладеть городом. 14 ноября 1943 года уже прохладно было, где-то снег выпал, потом таял, повсюду грязь, но это мелочи… Я тогда уже был сержантом. Тут командир батальона говорит: «Слушай, я забыл: впереди же восемнадцать человек в охранении. Надо снять». А мы находились в километре от них. А телефонов не было, связь порвалась. Солдатик так заплакал: «Командир, я не смогу». Я это слышу, а сам думаю: я трижды рвался на фронт, меня оставляли преподавателем, в том числе в этом полку, в танковом училище и так далее, а я ведь не хотел этого, хотел только на фронт. А этот говорит, что не сможет… Командир, видимо, по-отцовски пожалел парня, поворачивается ко мне: «Захарченко, давай ты». Я ответил, что у меня как раз автомат есть, а у остальных только винтовки: я же командир. Автомат ППШ – большое дело. Командир мне отдал свой автомат, мой забрал. Я сразу бегом, ползком, потому что пули летали: немец-снайпер меня уже нащупал. А до этого я же был в охранении, мы готовились к наступлению, так вот там нам подсказали, что падать нужно в то место, куда уже попадала пуля, потому что второй раз она туда не прилетит. Добрался. Подбежал ко мне младший лейтенант Шишов, а я ему сообщаю, что снимают его. По приказу командира. Скоро начнется наступление. А артиллерия в это время била уже рассеянным огнем. Лейтенант при мне команду дал, чтобы все выскочили, ползком вперед двинулись. Я же развернулся и двинулся назад, свою задачу выполнил. Вот восемнадцать человек я спас от неминуемой гибели, потому что наша артиллерия своих бы расстреляла вместе с немцами.

Недолго мне пришлось торжествовать. Снайпер немецкий понял, что я сейчас побегу обратно, поэтому начал стрелять. И тут я только чувствую, что меня, как бревном, ударило. Это прилетела девятиграммовая пуля, но со скоростью полета девятисот метров в секунду она давала вот такой удар. Я упал. Удар пришелся прямо в позвоночник. В дальнейшем во время операций мне врачи говорили, что они поражаются, как я остался целым после этого. Только шрам сохранился. Пуля разрывной была, разорвалась только в руке. Перчатка разорвана, а рука целая. Так вот когда я упал, вспомнил, что нас учили, что нужно забраться в воронку: туда снаряд не попадет. Вижу перед собой ее, а она водой наполнена. Я закатился. Чувствую, что у меня течет горячая кровь. Я взял ремень, спустил его, он попал на рану. Вроде помогло немного. Лежу. Это было на рассвете 14 ноября 1943 года. Я пробыл в этой воронке. А потом прилетел все-таки снаряд прямо в мой автомат. Он вдребезги, а я жив остался. Спасла меня воронка. Наступила ночь. Никого нет. Войска ушли. Было часов десять – двенадцать. Я сориентировался, в какой стороне наши. Хотел встать и пойти, но не смог: мышцы перебиты. Вижу свет. Хотел крикнуть, но не смог, потому что легкое перебито было. Прополз метров пятьдесят и вижу лошадь. Хорошо, что я остановился на проезжей полевой дорожке. Эта лошадь тащила раненых на подводе, и ездовой меня заметил. Он предложил мне сесть. Я подполз к телеге, но подняться не смог. Он мне помог, погрузил вместе с остальными. Раненые стонали. За то, что спас восемнадцать человек, я получил медаль «За боевые заслуги».

Нас отвезли в полевой госпиталь на берегу Днепра. Там меня санитары на плащ-накидку положили и потащили в палатку. Внутри человек тридцать на соломе, по моим подсчетам, лежали. Нам сразу принесли разведенного спирта, сделали укол от столбняка. Я выпил и не помню, как уснул. Потом меня растолкали, опять на плащ-накидку положили и на операцию понесли. «Операционная» включала соломенный матрас, чан. Там была женщина-врач небольшого роста и санитарка, которая таскала нас. Они вдвоем закинули меня на этот диван и начали операцию. Врач мне задавала разные вопросы. Я невпопад отвечал. Оказывается, она мне местный наркоз сделала и начала резать. Тогда не зашивали двадцать пять сантиметров, а наталкивали внутрь бинтов. Меня опять на плащ-накидку обратно положили, кашу принесли, немного спирта. А молодежь тогда не пила. У нас в танке спирт был, а мы даже не прикасались к нему.

Затем машина повезла нас в Смоленск в госпиталь, что размещался в разбитой церкви. Там человек триста на полу лежали. Представитель командования на следующий день спрашивал, кто прибыл новенький. Сказал, что я хорошо воевал и вручил мне медаль «За боевые заслуги». После этого тяжелого ранения меня отвезли в Москву в Бурденко. Там я пролежал месяц. Смотрят, у меня рана не заживает, кости разбиты и не срастаются.

Казань. Тыл. Ночь. Поезд. Три дня до туда ехали. В Казани я в госпитале отлежал в общей сложности пять с лишним месяцев. После этого меня как выздоравливающего определили в Казанское танковое училище, которое располагалось прямо в Кремле. У меня ведь до войны было девять классов образования, поэтому тут нужно было два – три класса закончить. Меня определили в выпускную роту. Вместо восьми месяцев я отучился пять. Дали мне экипаж, дали танк и на фронт в Польшу. Изучали мы и Т-34, и «Шермана», а получили «Шерманов», которые в Мурманске разгружали.

– Как Вам танк «Шерман»?

– Танки «Шерман» попали на фронт в конце 1944 года. Мы пошли севернее, поэтому в Висло-Одерской операции они не участвовали, только в Померании. Там бои сложные были по сравнению с берлинскими. Они стояли до последнего. Гитлер бросил все свои резервы, в том числе румынские войска, венгерские.

Танк «Шерман» элегантный, потому что он делался не в Нижнем Тагиле в числе таких же быстро наштампованных машин, которые требовались на тот момент тысячами, а их спокойно изготавливали и через Мурманск присылали. Броня была очень мягкая, обработка чудесная внутри, болтики все приварены. А у нас просто сваривали: болт держится и хорошо, а потом при ударе фаустпатроном все разлетается, при этом раня и убивая тех, кто оказался рядом. Наши были сделаны на скорую руку, если честно. У них еще был агрегат отдельный, чтобы заряжать аккумуляторы. Обогреватель был. У нас такого не было, все было рассчитано на русскую шубу.

Но боевые качества нашего Т-34 будут непревзойденными на века. Возьмите его и «Шерман». На поворотах дороги всегда один – два «Шермана» валялись, потому что, чтобы повернуть, ему нужен был радиус шестнадцать метров. И только потом он поворачивает и нормально едет. А в Т-34 нажал – он едет в одном направлении, через секунду нажал – едет в другом. Мы получали 76-миллиметровые пушки, а потом появились сильнее (85-миллиметровые). Боеприпасы наши гораздо лучше были. Их в Нижнем Тагиле выпускали. У нас подкалиберные снаряды были, а у американцев только бронебойные. У американцев был на танке прицел и стабилизатор: пушку навел и, как бы танк ни колебался, пушка будет зафиксирована. У нас такого не было.

Также у нас не было стабилизатора, а у них был. Я воевал как-то с ним. Очень помогает в бою! Но потом Т-54 уже пришли со стабилизатором. Наши то ли скопировали, то ли сами сделали… Также американцы могли заправить машину дизельным топливом только наполовину, и она все равно работала. А нам нужно было чистейшее дизельное топливо, как керосин. Помню, на фронт когда ехали, мы его меняли на картошку в Украине: керосина же не было, а жителям нужно было лампы как-то зажигать в домах, поэтому они нам отдавали продукты, а мы им керосин. Конечно, не бочками, но канистры хватало на целые сутки.

Когда нам поставляли танки, никакого танкового обмундирования мы в комплекте не получали. Из оружия нам выдавали Наганы. Автоматов у нас не было тогда. Ими обеспечивали только пехоту. Весь танк и оружие были законсервированы, и при морозе сорок градусов сложно было их расконсервировать. В различных загашниках в танке были запакованы подарки рабочих: сигареты, сигары, галеты. Корявым русским было написано: «Русским братьям от братьев американцев». Не все же хотели войны, не все же такие были…

– Вы как командир танка участвовали в работах по его обслуживанию?

– Если ремонт не требовался, то танк обслуживал экипаж: и смазку проводили, и заправку горючим, и боеприпасы доставляли. Подъезжает машина с боеприпасами, и все подают друг другу. Как правило, специальных не было подразделений, которые могли бы обслуживать танк. Потом нас учили, через какие сроки шприцевать ходовую часть, трансмиссию.

– А в бою люк закрыт был командирский?

– Да. Не только в бою, но и на марше по немецкой территории. Провокаторов много было, хотя немцы встречали нас не так враждебно, как в Польше. Но все равно были провокаторы, которые, если люки открыты, стреляли и потом скрывались. Их найти было невозможно, потому что видимость из танка ограниченная.

– На «Шерманах» была мокрая боеукладка. Вроде снаряды были в картонных упаковках мокрые, или нет?

– Нет. Мы получали танки, ящики с боеприпасами. Вдоль брони на башне и ниже башни по корпусу танка такие скобы были. На скобу один из пятидесяти пяти снарядов. Если танк прожигало фаустом, то, конечно, взрывались все боеприпасы и экипаж погибал полностью. В моем танке фауст однажды пробил впереди броню. Боеприпасов не осталось. Только огненная струя танк сожгла.

– Есть такое высказывание: «Танки воюют вдоль дорог». Это действительно так?

– Нет, я бы не сказал. Наоборот, БТР – это колесные машины. А танки нет. Я как сейчас помню, что, когда затормозилось наступление на Берлин, мы разворачивали боевые порядки, линия взводных колонн, линия ротных колонн. Вот цепью шли танки. Представляете: махина такая идет на немцев! Психика, конечно, не выдерживала.

Танковый полк у нас состоял из двух танковых батальонов. Дальше шли роты: разведка, саперная рота и так далее. Пехоту сажали на танки. Когда в Берлине стала подходить техника (машин пятьдесят), они шла рядом с нами, привязывались к дорогам. Если сухая погода, то по проселочным шли.

На каждом танке ехало до десяти человек. Следили, чтобы не свалился никто. Если бой, то пехота спускалась с танка, шла позади него перебежками, а сам танк уже открывал огонь. Без пехоты танк не пускали: увидеть фаустника не так просто. Потому в период Великой Отечественной войны танк двигался обязательно только в сопровождении пехоты.

– Зенитным пулеметом пользовались?

– Да. Но я должен сказать про эффективность зенитного пулемета против пикирующих самолетов. Немцы приспособились сжигать наши танки, не сбрасывая бомбы, а пикируя и трассирующими пулями пробивая запасные бочки. После их пробивания горючее вытекало и танк загорался. Горючая смесь по трансмиссии попадала внутрь. Приходилось включать противопожарное устройство. Причем у нас его не было, только у немцев. Этого мы боялись, ведь если командир выберется из башни и возьмется за пулемет, то по нему точно будут бить немцы и обязательно ведь попадут.

– А шлемофоны были наши или американские?

– Нет, наши. У нас были хромовые, кожаные. У меня тоже был, но я внуку отдал. А потом стали выдавать их из материала плотного. А американских шлемофонов не было. Разъемы были ТПУ (танковое переговорное устройство).

В Польше вступили в бой. Освободили ее, Познань. Там как раз разбили спиртовой завод, и наш механик-водитель смелости набрался и взял канистру спирта, что стояла до рокового дня. После занятия Познани мы вышли на рубеж Зееловских высот перед Одером. Там немцы хотели нас задержать и не пустить к Берлину. Пехота овладела плацдармом небольшим, заняла оборону. А мы наступали уже на границу Германии, чтобы через нее пройти и взять Берлин. В это время Жуков бросает свою должность Начальника Генерального штаба и просит Сталина дать ему возможность командовать 1-м Белорусским фронтом. Сталин удовлетворил его просьбу. Жуков, наверное, не жалел: он хотел первый овладеть Германией, включая Берлин и сам Рейхстаг, что он и сделал.

Жуков начал командование. На участке Зееловских высот мы должны были войти в прорыв. На этом месте ночью саперы уже навели мост, который был скрыт на полметра под водой. Вот саперы до чего дошли! Молодцы ребята! Мост есть, а моста нет. На понтонах, но он потоплен. Это сыграло важнейшую роль для танкистов. 8 апреля мы вышли на рубеж, начали готовиться, пушки чистить. На одной из них закрасили надпись «Папа, убей немца» и написали «Убей фашиста». Нам приказали поставить на танк наблюдателя, потому что должны были скоро гости приехать. Я взводом командовал из пятнадцать человек девяти национальностей. Все дружно жили: и башкиры, и чуваши, и евреи, и армяне. И вот мы сидели и спокойно чистили оружие, как вдруг слышим крик: «Едут, едут!» А тепло было, поэтому все полураздетые выбежали. Мы разместились под кустами, замаскировались. А оказалось, что это артисты приехали: у одного гармошка, у другого балалайка. И диктор говорит: «Перед вами выступает заслуженная артистка Советского Союза – Лидия Русланова». Ее потом репрессировали, посадили за то, что она хорошо пела. Она нам исполнила «Синенький, скромный платочек…». Мы кто чем хлопал. Потом другой артист выступал, третий. А прямо на ЗИС-5 прикручена была рояль, на которой ей и аккомпанировали. Проводили артистов очень хорошо, тепло!

– Кто был основным противником танков в последних боях?

– Основным противником танков, в частности в Беларуси, Польше, Германии, было оружие ближнего боя «Фаустпатрон». Дело в том, что оно не имело границ пробивания. Он мог пробить до пятнадцать сантиметров, а у нас самая толстая броня составляла десять – двенадцать сантиметров. Поэтому он запросто пробивал и прожигал. А потом Гитлер стал использовать пацанов одиннадцати – двенадцати лет, когда почувствовал, что заканчиваются людские резервы. Так вот им рыли траншейки, а они на коленях подбирались и с ближнего боя поджигали танк.

– Расскажите мне про подбитого «Тигра». Как подбили?

– На дороге была насыпь. Мост, а под мостом проезд. Мы должны были заехать под него, а потом дальше. Подобрались к нему на метров семьсот – восемьсот. Вдруг башкир Дален заорал, что впереди «Тигр» идет. Наводчик орудия был русским, уже пушку держал. Сразу начал заряжать бронебойным. Я даже не успел рот открыть. Экипаж сработал за несколько секунд. Я только успел навести перископ своей башенки, и снаряд уже вылетел и попал точно в цель. Небольшое было расстояние. Я не знаю, видели немцы нас или нет. Они за насыпью были. Так вот снаряд попал между башней и корпусом. Вероятно, взрыв повредил баки. «Тигр» работал на бензине. Это был его недостаток, потому что мы на солярке работали, а значит вспыхивали не так быстро, как они. После выстрела я увидел только страшное пламя и взрыв.

Каждый член экипажа получил по две тысячи марок. Подъехали к танку ближе. Все восемь человек экипажа лежали сгоревшие, короткие какие-то. Я знал, что если бы он быстрее обнаружил нас, то уничтожил бы, потому что у него очень хороший прицел, американский. Это единственный танк, который подбил мой экипаж.

– Женщины были в полку?

– Да. Вообще, я скажу, забегая наперед. Женщины были гораздо более дисциплинированны, чем мужчины. Во-первых, они не прикладывались к спиртному. Мой экипаж и не знал, что это такое. А так в пехоте и в других войсках они прикладывались, а женщины нет. Во-вторых, женщины были более ответственными. Один маленький пример. У нас была маленькая санитарка Катя. Она доставала раненых. Перед боем, когда боеприпасы закончились, она увидела, что расчет орудия был поражен крупнокалиберными патронами и лежали один или два артиллериста в агонии. Несмотря на то, что орудие было под обстрелом, она подползла к нему, вытащила одного раненого за мой танк, затем поползла за вторым, и тут ее уже настигла крупнокалиберная пуля. Когда отошли танки, наши оттащили Катю. Сейчас не знаю, жива она или нет. У нее тяжелое было ранение: обе ноги болтались.

У Исаака, моего радиста, родственница воевала, жена брата, и столько раненых вытащила! Так что воевали женщины хорошо.

– Отдыхать удавалось?

– Мы очень мало спали. Как-то, когда я в пехоте был, был привал. Деревни вокруг были сожжены, только трубы торчали, поэтому в домах отдохнуть мы не могли. Мы искали стога сена, забирались внутрь и уже через минуту засыпали. Это было великое счастье! Потом командир уже прикладом бил каждого, чтобы проснулись. С экипажем мы по очереди спали.

Так вот расскажу не совсем приятный для меня момент. У нас был приказ: не закрывать на защелку люк в тылу или во втором эшелоне. Закрывать можно только в боевой обстановке. Но каким-то образом я взял и закрыл на защелку по ошибке. В это время стреляли во втором эшелоне, а мы ждали своей очереди. Командиру роты капитану Рыжкову потребовалось уточнить для меня задачу. Это было в середине Берлинской операции. Он постучал к нам, а все спали крепко. Естественно, я тоже не проснулся. Так ему пришлось взять ключ с соседнего танка, открыть и разбудить меня. Очень сильно меня отругал в тот раз.

16 апреля 1945 года. Уже накануне чувствовалось по запаху, как говорится, воздуха, по разговорам командиров, что назревает что-то важное. Дали команду быть всем в танках, не отлучаться ни на шаг, ни на метр от них. На рассвете, даже раньше, загрохотало все. Десять километров – это не расстояние для такого шума. Артиллерия, авиация – все грохочет, все гремит. Нам приказали двигаться. Невероятно темно от самой пыли было! Танк от танка на расстоянии двух метров шел, лишь бы не отстать. Только стали подходить ближе, как я интуитивно почувствовал, что уже должен быть Одер. Вижу вспышку. А это, оказывается, Жуков приказал при подходе танковых полков к Одеру пехоте на лодках выдвигаться. Началось форсирование. Свет двухсот двадцати прожекторов был направлен на немцев. Расстояние было между устройствами – два метра. Немцы были ослеплены в прямом смысле этого слова. Нам же этот свет в спину бил. Полетели и наши, и немецкие бомбы, но последним в переправлявшихся русских солдат ни одним снарядом попасть не удалось.

Мы форсировали Одер буквально за считанные минуты, хоть и со скоростью всего пятнадцать – двадцать километров. Дальше был овраг. Мы в этот овраг уже все за командиром полка прыгнули, а он, Герой Советского Союза, без руки воевал. Как только вырвались километров на пять вперед, уже гарь прошла немного. Рассвет. Видим, что катим гусеницами по территории Германии. Параллельно Одеру танки немецкие идут. Они, видимо, не поняли, чьи это танки едут. Нам приказывали не ввязываться, двигаться только на Берлин.

На второй или третий день мы вошли в населенный пункт. Светло было, часов десять. Скорость наша большая была. Нам никто не мешал. В населенном пункте вижу большое здание с красным крестом. Я догадался, что это госпиталь. Около него стоял медперсонал в белых халатах. Там лежали раненые фашисты, СС, которых Гитлер не сумел эвакуировать. Я по связи приказал своим солдатам не стрелять. Немцы думали, что русские – звери, сейчас всех начнут косить из пулеметов. Я же открыл люк, высунулся из танка. Все, кто стояли, начали аплодировать. Проводили нас. Какая судьба эсэсовцев раненых, я не знаю. Знаю только одно: мы за пехотой шли и в одной большой трансформаторной будке лежало человек семьдесят раненых, так пехотинцы всех до единого расстреляли. Это я лично видел. Наши же танкисты не тронули ни одного.

Чем ближе подходили к Берлину, тем жестче сопротивление было. Как вступили в бой, никто не спал. 21 апреля на рассвете механик закричал: «Командир! Впереди Берлин!» Я в дымке увидел высотные здания. Это была цель буденовского парня – дойти до Берлина. Вот я и вошел в город с северо-восточной стороны. А дальше берлинские бои. Чем глубже бой в Берлине, тем жестче.

– Какое у Вас было отношение к немецким солдатам?

– Как правило, немцев пленных мы не расстреливали, не избивали. Вели колонну, и нормально все было. А население немецкое нас встречало хорошо. Забегая вперед: когда я уже служил в Германии после обострения отношений с американцами, я стоял на квартире у хозяйки, которая была женой офицера СС. Она прямо говорила, что тогда была уже хорошая пропаганда. Она задавалась вопросом: «Гитлер хорош: дал хлеб, – но зачем он начал войну с Россией?» Немцы нас держали на квартире, не обижали. В отличие от поляков: они плохо к нам относились. Венгры, румыны тоже плохо. А вот немцы нас не трогали.

Расскажу некоторые острые моменты. Командир Козловский сказал, что впереди концлагерь. Женечка была в Бухенвальде. Было написано «Добро пожаловать», а там жгли живых. Я шел во втором эшелоне, кончались боеприпасы. Люк приподнял, а наводчик сообщает, что заключенные ворота открыли. Козловский говорит: «Они спрашивают, что делать дальше?» А я ответил, что домой им надо. Они худые все. А там были и англичане, и голландцы, и французы. Гитлер уже думал о своей жизни, а не о том, куда их эвакуировать. 26-27 числа командир полка вызывает и говорит: «Койков (начальник разведки), Айвазов (командир танка, азербайджанец), Захарченко, срочно подготовить знамена. Размер – 3х4. Цвет – красный. Высота – пять метров. Держать на танке. В бои не ввязываться».

Весь город в развалинах. Мы еле проезжали. Знамя на Рейхстаг должны водрузить именно мы! Это был приказ Жукова. Опять у меня мелькнула мысль: буденовский парень в Берлине получил задачу, значит нужно думать, как ее выполнить. Знамя готовил из перины. Дерево срубили. Через полчаса оно готово было уже. На американском танке радиостанция стояла. По радио слышим: «Слюнтяи! Американцы вошли в Берлин, а вы на месте топчитесь!» Это было вранье с его стороны. Американцы к моменту нашего подхода к Рейхстагу еще были на Эльбе, в семидесяти километрах от Берлина. Жуков говорил, что не нужно наступать и нести большие потери. А Сталин приказывал идти только вперед. И вместо того, чтобы послушать Жукова и потерять только тридцать – сорок тысяч человек, мы потеряли в Берлине двести двадцать тысяч. Но приказ есть приказ. Мы шли, ползли. Со всего полка остались командир полка, начальник разведки. Остальные все сгорели.

30 апреля 1945 года в 18:00 я был на передовой, как раз прорывался к куполу и вдруг слышу грохот. Огонь. Экипаж начинает выскакивать из танка. Я и стрелок-радист спаслись, потому что не загорелись, но меня контузило. Я вывалился из машины, и первое, что крутилось в голове, как и в 1942 году, было: «Надо жить, надо спасаться». Я за пистолет схватился. Сразу около танка траншея немецкая была. Все смешались. Тут забегаю за поворот по траншее и вижу, что автомат лежит и немецкая каска торчит. Я наступаю в сторону немца, а он назад. Тогда и я одернулся. Никто не нажал на крючок. Вижу русских за забором, я постучал к ним, потому что кричать не мог. Меня затащили внутрь. Медсестра кровь протирает, все бинтует и тащит в госпиталь. Я сказал, что война кончается, что не может быть и речи о госпитале. Наши танкисты (механик-водитель, наводчик орудия, заряжающий), что загорелись, не смогли себя погасить и сгорели втроём. Их растащили потом по частям, фрагментам. Сразу подскочила ремонтная бригада. Танки прошли вперед. Каждый стремился к Рейхстагу.

В час ночи мой танк был готов. Я командиру полка докладываю об этом. Он сказал, что я могу двигаться вперед. Жуков давил всех, чтобы водрузили знамя над Рейхстагом. Я вижу в перископ, что не туда летят трассирующие пули, а вверх. Снаряды, грохот, танк дрожит. Включил радио командир полка: «Война закончилась». Это было в 18:00 30 апреля. Семь часов прошло, и война на нашем участке действительно подошла к концу.

Начало светать. Командир полка говорит, что раз не удалось знамя водрузить, то поедем посмотрим, что там за Рейхстаг. Подъезжаем, а около него уже тысячи солдат, но не с фронта Жукова, а фронта Конева. Жуков первый раз в жизни потерпел поражение. Мы подъехали на танке и на стене надписи оставили. Я написал: «Мы с Кавказа». И тут Жуков подъехал на американском джипе с охраной, сам в брюках. Вышел, посмотрел и уехал. Мы тоже развернулись с командиром полка. А дальше нам приказали в пригородах Берлина искать Гитлера и его приспешников. А уже наша печать опубликовала, что на след Гитлера напали в Гамбурге, Дюссельдорфе, Кельне. Потом в печати написали, что Гитлера сожгли. Никто его не сжигал! Сталин просто не мог вынести того, что Гитлер от него удрал, вот и приказал сжечь двойника и создать этот миф. У меня есть газета с фото Гитлера в Аргентине. У него жена, двое детей. У него нет усиков. Умер в возрасте шестидесяти четырех лет. Я его искал, и все искали, но не нашли.

7 мая мы получили задачу – помочь чехам Прагу освободить, чтобы ее не сожгли, как Дрезден. Собрали пятнадцать танков «Шерман» и рванули из-под Берлина. Такая скорость была, что резиновые катки в «Шермане» горели. До Дрездена дошли. Тут сообщение по радио: «Прага освобождена. Расквартироваться в Дрездене. Ждать приказа». На этом для меня война полностью закончилась.

– Расскажите, как Шейн спас Вас.

– На подходе к Рейхстагу, 22 числа, когда разговоров о нем еще не вели, бригада наткнулась на тупик. Немцы перегородили улицу, только башня вращалась и расстреливала наши танки. Командир принял решение переброситься на другую улицу и оставить охранение. Выделил мне саперов, орудие, пехоту и сказал держаться, пока не снимут. Я остался один, как подопытный кролик. Боеприпасов полно, как и горючего. Немцы стреляют. Помню, как один немец тащил своего раненого друга, а я с пулемета по ним палил. Я за Берлинскую операцию израсходовал пятьсот снарядов. Десять раз заправлялся.

Вскоре боеприпасы начали заканчиваться, а сообщения мне все еще нет. Командир только сказал мне держаться. Патроны кончились. Немцы видят, что я заглох. Я тогда ракетницу пустил, гранаты применил, а они фаустпатроны. А фаустпатроны – самое грозное оружие было во время войны для ближнего боя. Бронебойный снаряд, конечно, сильнее. Я все израсходовал, выглянул через перископ: орудие развернуто, то есть они попали в него. Расчет валяется, пехота сбежала, саперы сбежали. А тогда это была стандартная ситуация: пехота и саперы чувствовали, что война подходит к концу, поэтому убегали. Я не осуждаю их, потому что всем хочется остаться живыми. На танке не убежишь, на орудии не убежишь, его не оставишь.

Попрощались мы в экипаже друг с другом. Пообещали, что если кто-то живым останется, то сообщит всем, как мы, на самом деле, погибли. Сидели плакали, потому что убежать не можем. Тут слышу знакомый голос: «Пашка, держись». Это мой друг был – Шейн Михаил. Он вывернул из переулка и прямо сходу начал стрелять. Смотрю: немцы уже побежали. Фаустпатроны разрывались в нескольких метрах от танков, чуть и нас не сожгли. Пока он стрелял, ко мне сразу подъехала машина с боеприпасами. Мы плакали, что живы остались. С тех пор Миша Шейн в Краснодаре. Мы стали друг друга звать братьями. Он спас мне жизнь в очередной раз.

– Скажите, а Вы со СМЕРШем сталкивались?

– Да. Вот если вспомнить Приказ № 227 в начале войны… У безоружного человека, когда на него движется немецкий танк, психика не выдерживала, поэтому он выскакивал и бежал. Сталин расценивал это как дезертирство и трусость. Потому он издал этот приказ. Стали делать показательные расстрелы.

В Польше в полку один танк застрял в каком-то болоте. Я дал команду нашему взводу помочь его вытащить. Так и сделали. Тут как тут СМЕРШ появился. Стали спрашивать, почему мы застряли, обвинили нас в том, что мы не хотим воевать дальше. Дикость, конечно! Не знаю я о дальнейшей судьбе командира этого танка: то ли его отпустили, то ли воевал он. Он в другой роте был и сказал, что со всего полка осталось только три танка, даже два с половиной, так как один без пушки пошел. Это один случай.

Второй случай теперь. Ехали на фронт. Наш Шевчук ракетницей выстрелил случайно. И тут как тут СМЕРШ: «Кто стрелял?» – «Шевчук стрелял». Видимо, пробовал ракетницу. Его забрали. Он живой остался, здоровый.

К концу войны в Берлине наступала группа по улицам, вела уличные бои. Танк один, впереди танк второй, пехота, саперы вместе. Когда мы вот так пошли в бой, остальные все попрятались в подвале. Но мы уже чувствовали, что вот-вот победим. Уже Берлин берем. Спать было некогда. Командир бригады Хотимский, полковник, ходил по подвалам и выгонял всех палкой воевать. Вот так было. Но не везде. Я просто рассказываю, что к концу войны пехота уже начинала прятаться, желая себе жизнь сохранить.

– Верили, что пройдете войну? Думали, что Вас убьют?

– Я уже говорил, что меня трижды оставляли преподавателем в тылу, в том числе в Ашхабаде, Казани, но это уже после войны было. Я не соглашался, говорил, что мне надо отомстить за моих родителей, за мою будущую жену. Я ее еще не знал. Она жила под Игом. Вот это желание добиться победы стояло выше жизни. У меня и сейчас, пока мы говорим, слезы периодически наворачиваются. Вспоминаю, как три танкиста сгорели и их фрагменты по частям доставали. Никто из нас не плакал. Плакали, когда жить хотелось, когда боеприпасы заканчивались. Тогда мы плакали, обнимались, как могли: кто ногами, кто руками. Было желание отомстить и закончить войну.

– Что после войны сделали с «Шерманами»?

– Сразу после войны у нас начали натягиваться отношения с американцами, потому что они не могли терпеть коммунизм в Европе. Потом у нас же Ленин объявил, что пролетарии всех стран объединяются, чтобы на всем земном шаре был установлен коммунизм. Тогда американцы потребовали, чтобы все машины, которые они поставляли бесплатно для войны, мы им вернули. Мы эти танки привели в порядок: вычистили, покрасили. Представляете, каждый танк, на котором мы закончили войну, был нам родной, как дитя.

В один из дней нам приказали вывести танки на полигон и все поджечь и уничтожить. Мы были удивлены, а потом нам все объяснили. Пятнадцать километров нужно было ехать до места, где полигон организовали. Мы решили эксперимент провести: у одного танка спустили антифриз, чтобы посмотреть, сколько он пройдет, и поехали. Доехали до полигона. Уничтожать их было обязательно. Мы же должны были показать это комиссии ООН. Надо было доказать, что танки уничтожены. Мы заглушили свой и больше не заводили. Пятнадцать километров он ехал без воды, без антифриза. Вот такие вот были у них моторы! Да и вообще у них все было с иголочки!

Танки мы расстреляли, уничтожили. Выехали оттуда уже без них. После этого начали нас всех по очереди увольнять. Я хотел вместе с другом Мишей уволиться, но меня заместитель по техническим вопросам батальона еврей Брехман не отпустил. И вот судьба распорядилась так, что я там отслужил еще долго. Потом встретился со своей женой будущей. Меня один раз отпустили в отпуск после войны в 1949 году. А поженились мы с женой в 1950. Она помогла мне десять классов закончить. Я ведь в академию поступить хотел. Математику готовил, а она мне конспекты писала по истории, литературе. Я только пятерки получал.

– Какие у Вас награды за войну?

– За Берлинскую операцию орден Отечественной войны 2 степени, за Белорусскую операцию медаль «За боевые заслуги».

После войны я был военным атташе при посольстве Советского Союза. В 1975 году я уволился. Тогда Лутцев был главный советником. Шейн жил в одном километре от меня.

– А Исаак Урийский тоже жил здесь?

– Нет. Он в Беларуси жил, а потом в Израиль уехал.

– А война Вам снится?

– Ой, еще как снится! Особенно один эпизод. Помню, как в ходе Белорусской операции шли пешком. Одна только лошадь в телеге везла запасные боеприпасы. Мы настолько уставали, что по очереди держались за телегу. Идешь и дремлешь, потом следующий. Поэтому я, сколько с молодежью встречаюсь, говорю: «Не дай Бог хотя бы маленькая война!» У нас в Чечне официально пятнадцать тысяч, а в одном Берлине погибло сто тысяч. А сколько раненых было! Просто кошмар!

Интервью: А. Драбкин
Лит.обработка: Н. Мигаль

Рекомендуем

Ильинский рубеж. Подвиг подольских курсантов

Фотоальбом, рассказывающий об одном из ключевых эпизодов обороны Москвы в октябре 1941 года, когда на пути надвигающийся на столицу фашистской армады живым щитом встали курсанты Подольских военных училищ. Уникальные снимки, сделанные фронтовыми корреспондентами на месте боев, а также рассекреченные архивные документы детально воспроизводят сражение на Ильинском рубеже. Автор, известный историк и публицист Артем Драбкин подробно восстанавливает хронологию тех дней, вызывает к жизни имена забытых ...

Альбом Московской барышни

«Альбом Московской барышни» — заметки, размышления, стихи и мечты Жанны Гречухи с 12 марта по 28 августа, 170 дней одного, 2013, года.

Мы дрались на истребителях

ДВА БЕСТСЕЛЛЕРА ОДНИМ ТОМОМ. Уникальная возможность увидеть Великую Отечественную из кабины истребителя. Откровенные интервью "сталинских соколов" - и тех, кто принял боевое крещение в первые дни войны (их выжили единицы), и тех, кто пришел на смену павшим. Вся правда о грандиозных воздушных сражениях на советско-германском фронте, бесценные подробности боевой работы и фронтового быта наших асов, сломавших хребет Люфтваффе.
Сколько килограммов терял летчик в каждом боевом...

Воспоминания

Показать Ещё

Комментарии

comments powered by Disqus