Беляшина Мария Андреевна

Опубликовано 14 июня 2017 года

1837 0

Я родилась 4-го июня 1922 года в Костромской области. Нерехтский район, деревня Юрино. Отец у нас окончил церковно-приходскую школу, считался самым грамотным в деревне, и он хотел, чтобы мы с сестрой выучились. А в нашей деревне даже школы не было, так мы в 1-й класс ходили пешком аж за три километра. Когда четыре класса окончили, вроде мы и не хотели с сестрой учиться, но он настоял: «Нет-нет, давайте дальше учиться!» Восемь классов окончила, и тут отец умер. Молодой, всего 48 лет…

У нас тут в Нерехте, где сейчас 1-я школа, располагался политпросветтехникум, и я в него поступила. Через три года окончила его, и как раз на 22-е июня у нас был назначен выпускной вечер. Мы все приготовились, стол накрыли, к 12 часам должны были собраться. Вдруг приходит однокурсник и говорит: «Девчонки, война!» - «Как война?» Тогда ведь по квартирам радио почти не было, только эти рупоры висели на улицах. – «Да, война! Я сейчас шёл и слышал, как объявили…» Ну что, вечер всё равно прошёл, но настроение уже, конечно, совсем не то. Получился грустный вечер прощания, никакого веселья… Всех ребят на второй же день забрали в армию.

И в первые же дни войны призвали в армию и мою сестру. Таисия старше меня на три года, она успела окончить медицинский техникум и работала медсестрой в Ярославле на заводе «Красный Профинтерн» (ныне крахмало-паточный комбинат «Ярпатока» - прим.ред.) Мы с мамой, конечно, поехали в провожать её. Проводили, но проводы получились совсем грустные. Когда поезд поехал, мама побежала за ним, упала… В общем, горько всё получилось…

И вот моя сестра с июня 41-го по декабрь 45-го служила в армии. Всё время была операционной сестрой в полевом госпитале. А это же самые больные, самая кровь… После операции кого в госпиталь, а кого и на тот свет… Их сразу отправили под Москву. Как она рассказывала, жили в землянках, без света, без всего… Операции проводили при керосиновых лампах. Рассказывала, что однажды измотанный санитар, который во время операции держал над раненым лампу, уснул, и стекло с лампы упало прямо на открытую рану… И они сами, когда большой поток раненых, так выматывались, что стоя засыпали. Но руки-то у всех в перчатках, стерильные, так часто и падали с поднятыми руками… Но главное – прошла всю войну, и вернулась живой и здоровой.

Таисия Беляшина и Мария Овчинникова

Наградной лист на сестру Таисию


А уже в конце июня мы получаем повестку из военкомата – по комсомольским путёвкам нас направляют на трудовой фронт. Ну, отказаться же невозможно и собрались. А у нас был такой учитель по географии, физике и истории - Соловьёв Николай Кириллович, и его назначили нашим руководителем. Он нас успокоил: «Девчонки, ничего не берите, там нас обмундируют, всё выдадут…» Ну, мы и поехали налегке. Кто в чём, туфельки, тапочки...

Приехали под Ленинград, город Луга. В какой-то деревне на второй же день нам расчертили где, что копать. Выдали вот такие тяжёлые лопаты, черенки огромные, необтесанные. Мы его спрашиваем: «Николай Кириллович, нам бы хоть рукавицы». - «Потом привезут…»

Ну, начали копать противотанковые рвы. Шириной метра полтора, а глубиной метров пять. Копали весь световой день. До кровавых мозолей… Первое время пришлось оче-ень тяжело. Болели и руки, и спины, и всё, что угодно. Мозоли никак не заживали. Мы ходили по деревне, собирали какие-то тряпки, чтобы обмотать ладони. Намотали, но толку немного…

А кормили как?

Не скажу, что ходили голодные, но кормили нас, как могли. А спали в деревне. Нашей группе из семи человек отвели такой домик, там старушка хозяйка. Но в домике было очень неуютно. Это же лето, и мы эту бабушку спросили: «А у вас нет сеновала?» - «Есть». И стали спать на сеновале, хоть там и клопы и что угодно.

Но не прошло и месяца, как полетели немецкие самолёты. Они раньше по ночам летали, мы только гул слышали, а тут уже днём стали летать. Они почему-то не очень высоко летели. Мы слышали шум моторов, и даже научились определять, наш летит или немец. У них же совершенно разный шум двигателя. У немецких вроде как с небольшим треском, а у наших спокойный.

Эти самолёты и листовки сбрасывали. В них немцы бахвалились, что «… к новому году война закончится, и мы будем праздновать победу в Ленинграде, в ресторане «Астория». Я одну листовку долго хранила, а потом она где-то затерялась.

А разве не запрещалось их читать?

Нет, никто нам не запрещал их читать, хранить, я ведь её и домой привезла. Там мы проработали июль, август, сентябрь, и уже стали бомбить. Но за всё это время нас так и не одели. Из рабочей одежды ничего не выдали, только перчатки. Главное, нам не выдали обувь. А наша, в которой мы приехали, очень быстро пришла в негодность. Подошвы, что оставались, мы их верёвочками подвязывали…

Когда нас бомбили, мы в этот ров ложились, и, слава богу, у нас никого не убило и не ранило. Но эти воронки было совсем недалеко – метров двадцать-тридцать. Вначале было, конечно, очень страшно, а потом как-то привыкли что ли, и ничего. Думаем, ну и ладно, спрячемся…

А потом, к октябрю месяцу Ленинград уже очень бомбили. До него километров сто, наверное, но и оттуда мы видели зарево над городом… Кроме того, немцы сильно бомбили Гатчину, а от неё же совсем близко до Ленинграда.

И нас от Луги перевели ближе к Ленинграду. Как раз близко к Гатчине. Там прекрасный сосновый бор, как сейчас его вижу. В нём мы вроде как отдыхали, и питание нам туда привозили. Но вскоре, утром рано на Ленинград пошла немецкая мотопехота. Видимо прорвали нашу оборону, и ехали по дороге с этими своими флагами с чёрными крестами… Мы попрятались в этом бору, и Николай Кириллович нам говорит: «Девочки, больше нам тут оставаться нельзя! Спасайтесь, кто, как может…» Ну, мы и пошли…

От самой Луги шли пешком. Потом нас где-то подобрала машина, немного проехали, потом пешком прошли до Малой Вишеры. Там прицепились к товарному поезду, сколько-то километров проехали, но машинисты нас увидели и с поезда сняли – «Нельзя!» Опять пешком по дороге… А кормились… Где попросим, где-то нас покормят. Хоть немножечко, но дадут. В общем, было и тяжело, и голодно, и страшно.

Но мы-то хоть шли налегке, у нас же вещей почти не было. А в это время по дорогам уже шло очень много беженцев, так на них страшно было смотреть… Они и скот вели, и детей несли, кто на руках, ведь таких колясок как сейчас не было. Везли в деревенских тележках эти котомки, чемоданы, кто, как, в общем, все в слезах… И что вы думаете? Как только скопление людей, немцы непременно бомбили. Самолёты летали на бреющем полете, бомб сбросят и поднимаются выше… Жертв было очень много, но мы не останавливались, шли дальше просёлочными дорогами. На большие дороги не выходили, старались идти просёлочными.

В общем, с трудом пополам, добрались до Рыбинска. Когда я вернулась домой, меня дома не узнали: чёрная, усталая, худая… В обмотках, подошвы от туфлей привязаны к ногам… Мама меня увидела и воскликнула: «Господи, да как же я тебя откормлю?» - «Ничего, поправимся…» И говорит мне: «От Таисии нет никаких писем». От неё только почти через год первое письмо пришло. А у меня была ещё одна старшая сестра. Она до войны вышла замуж и жила отдельно. Но как война началась, мужа у неё сразу призвали, но он почти сразу погиб, и она вернулась к маме.

А я же приехала без документов и мама мне говорит: «Так ведь вас судить будут! Вас же как дезертиров будут считать…» А мы с Марьей Петровной Егоровой, вместе уходили и вместе вернулись. Я пошла к ней: «Слушай, Маша, а ведь нас будут судить…» - «Ой, и верно…» Подумали и она предложила: «Знаешь что, идём в военкомат». – «Нет, идём лучше в горком комсомола».

Пришли с ней в горком комсомола, а там секретарём была такая молодая девушка, Смирнова что ли. Она нас выслушала и говорит: «Девчонки, идите в военкомат! Вас ведь через военкомат призывали». Пришли в военкомат, а там был такой Березин. Мы все говорим на О, а он уж очень на О. И он нам говорит: «Девчонки, немедленно устраивайтесь на работу! Завтра же придёте ко мне с листом, что устроились на работу». Господи, а куда устроиться-то? У нас ведь ни специальности, ничего нет. Можно сказать со школьной скамьи забрали… А моя сестра работала швеёй в промкомбинате, и она меня устроила надомником. Она приносила мне крой, а я шила на нашей машинке «Зингер». Принесла мне бумагу, мы её отнесли в военкомат, ну и ладно…

И всю зиму, месяцев пять я работала надомником. План мне давали, я его выполняла. А 8-го апреля 1942 года из военкомата пришла повестка – «явиться с вещами…» Пришла в военкомат, меня спрашивают: «Защищать Родину будем?» Отвечаю: «Ну, а как же? Конечно, будем!» В то время по призыву ЦК Комсомола женщины заменяли, где можно, мужчин. Вот мы и пошли на фронт как добровольцы. Хотя нас и не спрашивали, ничего, просто призвали в армию… Но комиссия была. Тут сидят военные, тут медики: «На что жалуетесь?» - «Да, вроде ни на что…» Посмотрели глаза, постукали по рукам, по ногам, всё нормально. И всё – «годная…»

Потом за ними приехал сопровождающий, какой-то командир. С ним приехали в Ярославль, там таких как мы со всей области собрали в клубе «Гигант». Очень много. Помню, когда приехали, шёл страшный дождь. Но в первую очередь нас накормили, напоили горячим чаем и мы отошли.

Ну, и стали всех распределять по группам. Стали учить ходить строевым шагом, читали воинские уставы. Всё это быстро, скоро. В конце мая приняли присягу. Конечно, на присягу никто ко мне не приехал. Да и ни к кому не приехали. И только после принятия присяги нас обмундировали. Но как? Ничего же ещё нет, девушек в армии ещё мало было. Поэтому выдали мужские гимнастёрки, широченные такие. Брюки-галифе. У меня никогда не было хорошего волоса, а у тех у кого были длинные, тут же обрезали. Сразу слёзы… Выдали английские ботинки вот на такой подошве, типа деревянной, не гнулись. И помню, что выдали чулки серого цвета. Толстые такие. Мы посмотрели на себя, ну что это, страшные такие…

Потом стали распределять по частям. А у нас был очень хороший командир дивизиона - Дмитрий Орёл. Он пригласил: «Девчата, давайте ко мне, в зенитную артиллерию». Нам было все равно, мы же не представляли, что это такое. Так я попала в зенитно-артиллерийский полк. Но полк был большой и его батареи разбросаны чуть ли на половине Ярославской области. Некоторых в Буйнакино определили, там прожекторный дивизион что ли. Какие-то части в Рыбинске стояли. А я попала в среднюю зенитную артиллерию, и нас отвезли на Константиновский нефтеперегонный завод (ныне Ярославский нефтеперерабатывающий завод «имени Д.И.Менделеева» - прим.ред.) Это километрах в пятидесяти от Ярославля, недалеко от Тутаева. Во время войны этот завод имел всесоюзное значение - он снабжал всю авиацию горючим и огнеупорной краской. А у немцев разведка работала прекрасно, они все наши стратегические объекты знали, и им, конечно, очень хотелось вывести из строя этот завод. Но мы охраняли не только предприятие, но и железную дорогу. 

У нас три батареи. Сам завод за Волгой, но с той стороны одна батарея, а на этой стороне две. Меня определили на 1-ю батарею. Ещё когда нас на комиссии проверяли, у меня отметили очень хорошее зрение, и поэтому назначили визразведчиком – визуальным разведчиком. А разведчик зенитной артиллерии – это глаза и уши батареи. В мои обязанности входило опознать самолёт: какой марки, откуда летит, в каком направлении, русский или немецкий.

Многое я определяла с помощью приборов. Помимо биноклей и дальномеров был ещё такой …, забыла, как называется. Ну, он такой на высоких ножках. В него смотришь, и он приближал и увеличивал. Примерно как бинокль, только во много раз больше. Вроде телескопа. Вот мы в него наблюдали, и всё было видно. Но и просто на слух, по шуму моторов могла сказать – бомбардировщик, истребитель или разведчик летит, наш или вражеский. Этому я научилась ещё на трудовом фронте. Потом эту информацию мы докладывали по телефону командиру взвода. Учили нас по картинкам определять типы самолетов. Были целые альбомы с силуэтами. Кое-что до сих пор помню: «мессершмидт», «юнкерсы», «рама»...

Много было налётов?

Вначале очень много. Когда в июле 42-го мы только приехали туда, уже шли налёты. Они ещё до этого начались, а при нас уже много самолётов прилетало. Чтобы один прилетел, такого никогда не было. Чаще до 20-30 самолетов за ночь. В воздухе разворачивалась целая война. Летит немецкий самолёт, его сопровождает истребитель, да не один. Наши истребители тоже поднимаются, включаются прожекторы, небо освещается, как днём…

А вы по самолётам попадали?

Насколько я знаю, мы всего один самолет сбили. Он в свете прожекторов загорелся, но упал только за Рыбинском. Нам позвонили из Бологое и сообщили, что самолет упал в районе Рыбинска. Благодарность нам выразили.

Но как бы немцы ни бомбили, но в сам завод ни разу не попала ни одна бомба. Вокруг только. Много бомб попадало в воду. Кроме того, солдаты оборудовали ложные батареи, освещали их огоньками, чтобы немцы их бомбили. Но где-то в начале 1943 года одна бомба попала в нашу батарею. Взрыв произошел недалеко от одного из орудийных расчётов, и все девять ребят погибли… Кроме того ранило прибористов, дававших данные для стрельбы, которые находились неподалеку. Кажется, тогда и ранило мою подругу – Антонину Огонькову. Она до сих пор, слава богу, жива, но уж лучше бы умерла, так мучается… Осколок ей попал в шею, и повредил щитовидную железу. И она всю жизнь мучается, инвалид… А ещё до этого с ней был случай.

В 42-м, наверное, году, во время одной сильной бомбёжки, все стреляют, а наша батарея молчит. А я же как раз на посту разведчиков. Тут и дальномер, тут и прибористы, и все думают, почему наша батарея молчит? Потом я поглядела, господи, да что ж такое? Антонина, она дальномерщиком была, стоит, а командир взвода у её виска держит пистолет и кричит на неё: «Давай высоту! Давай высоту!» Она чуть не плачет: «Я не могу! Я не вижу!» Он опять на неё: «Давай высоту!» - «Я не вижу…» А у нас же отрабатывали взаимозаменяемость. Когда всё спокойно, нас учили на каждом приборе работать. Даже учили, как стрелять из орудий. Мы всё знали, но нам было тяжело заряжать орудие. Все-таки снаряд 16 килограммов… Я подошла к нему: «Разрешите мне посмотреть!» - «Нет, мы сами!», но тут Антонина падает в обморок… Ну, тут, конечно, кто-то встал за дальномер, высоту дали и открыли огонь. А Тоню в санчасть и на другой день отправили в госпиталь. Там определили, что у неё от постоянного нервного напряжения произошло разбалансирование зрительного нерва. Какое-то время она не могла видеть, долго лежала в госпитале. Потом всё прошло, но после этого её так ранило. Вот такая несчастливая…

Так что 1942 год получился ужасным. Эти постоянные налёты… После них нужно отдохнуть, но жили-то в неотапливаемых землянках. А зима выдалась очень холодной. Когда стояли на посту, ноги к сапогам примерзали. Носков не было, только портянки. Сушить их негде. Ложишься на нары, под себя эту портянку кладёшь, а тут опять тревога. Полторы минуты на сборы и бежишь… Но мы всё пережили. Думали о победе, и не считались с трудностями. 

Весь 42-й немцы бомбили, и примерно до лета 43-го. А потом только разведка летала. Даже в конце 43-го разведчик прилетал. Я как раз на посту стояла. Вдруг, слышу шум немецкого мотора, господи, сама себе не верю. Потому что их уже долго не было. Докладываю командиру батареи – «слышу шум немецкого мотора!» Он не поверил: «Да ты с ума что ли сошла? Немецкий самолёт? Днём?!» Прислушались, но никто не верит. Я настаиваю: «Точно шум мотора, давайте батарее команду – готовность №1». И тут из Бологое передают по телефону, что в нашем направлении летит немецкий самолёт. Вот тогда мне уже поверили. Сразу же объявили боевую тревогу. Но он летел на очень большой высоте, потом ещё выше поднялся, пошумел и пропал. Но за этот случай меня наградили медалью «За боевые заслуги».

А дальше, уже налётов не было, всё спокойно. Поэтому под конец 1944 года наш отдельный зенитно-артиллерийский дивизион перевели в Прибалтику. Там в Латвии тоже бомбили, но больших жертв не было. Но вот сами латыши относились недоброжелательно. Было даже два случая, когда солдат, которые носили строевые записки в штаб дивизиона, убили. После этого наши ребята стали ходить по двое-трое и с оружием. Правда, когда мы победили, латыши всё-таки бросали нам цветы и кричали: «С Победой!»

Но одну батарею из дивизиона оставили в Ярославле. На всякий случай. Мы располагались там, где сейчас стадион «Труд». Если знаете, там недалеко железнодорожный мост. У разбитого стадиона были землянки, в которых жили пленные немцы. И наша задача была приглядывать за этими немцами. Они нам что-то кричали, мы понимали только «фрау», «морген», «гутен абен». Но близко мы их не видели. Их очень строго охраняли. Забор, колючая проволока, но мне кажется, что они и не пытались убежать. Говорили, что эти немцы работали очень здорово, честно, красиво. Во-первых, они восстанавливали шинный завод. Потом восстанавливали махорочную фабрику, которая была здорово разбита. И восстанавливали этот стадион. Вот там я и закончила войну.

9-е мая помните?

Конечно, помню! Утром всех построили, и объявили очень торжественно. Командир всех благодарил. А потом стреляли, кто из чего. Кто из пистолета, кто из винтовки. А уже вечером нам разрешили выстрелить из орудий. На батарее было четыре орудия, и мы из них выстрелили, вроде как салют дали.

А какой был состав батареи: по национальности, по возрасту?

Ну, большинство, конечно, мужчин. Пожилых немного, в основном молодёжь. А по национальности очень пёстрый состав. Наверное, все национальности: и татары, и грузины, и узбеки. У нас, например, командиром батареи был грузин. Командир дивизиона был украинец – фамилия Орёл. Настоящий был орёл! В общем, самые разные национальности. Но отношения были самые лучшие. Все как единая семья. Но дисциплина была очень строгая. Очень! Причем, нам, девчонкам, не давали никаких поблажек. Никаких!


Как-то во время большого налета на батарее не хватило снарядов. А склад с ними находился за 300-400 метров. Так весь наш взвод управления: разведчиков, прибористов, сняли с постов и отправили таскать эти снаряды. В ящике по три снаряда, каждый весит 16 килограммов. Так даже нам, девчонкам, на спину кладут этот ящик, весом под 50 килограммов, и мы, согнувшись, его тащили. Спустя какое-то время я попыталась поднять этот ящик и не смогла… А тогда, видимо, организм сработал на пределе своих возможностей. Так что с дисциплиной было очень строго. Даже как-то на гауптвахту чуть не попала. Вроде бы и не за что, но наказали.

Командиром батареи у нас был Сергеев. Хороший офицер. А я уже сержантом была, помогала ему в делах, и его подпись очень хорошо знала. Он даже сам не понимал, он это расписался или я? И как-то надо было отнести в штаб строевую записку, а комбата на батарее нет. Старшина подходит ко мне: «Сержант, подпиши мне за Сергеева!» А в строевой записке дежурный доклад – что с личным составом, кто заболел и прочее. Формальность. Ну, я и подписала. Он приходит в штаб, а Сергеев-то там. И он говорит старшине: «Давай я строевую-то подпишу». А тот отвечает: «Да она подписана…» Ну, он виду не подал, промолчал, но когда вернулся на батарею, весь состав построил: «Сержант Беляшина – два шага вперёд!» Выхожу, и он мне за самоуправство влепил три наряда вне очереди… Но я их не отбыла. Это случилось как раз перед окончанием войны. Я там двое суток побыла на кухне, картошку почистила на всю батарею. Потом мне говорят: «Выйди-ка на улицу». Выхожу, там стенгазета висит. В ней нарисован солдат – я, непохоже, правда, и вот так со стола спускается лента, на которой написано – самозванец... (смеётся).

В наши дни


Как сложилась ваша послевоенная жизнь?

После демобилизации я вернулась домой, в Нерехту. Окончила техникум, училась заочно в Ленинградской финансовой академии. Всю жизнь проработала финансистом, но воинская закалка и дисциплина остались со мной на всю жизнь. Я до сих пор легко могу встать посреди ночи, как когда-то на фронте поднималась по тревоге. На встречи всегда прихожу к строго назначенному времени. Держу своё слово. Надо - так надо!

Интервью: С. Смоляков
Лит. обработка: Н. Чобану


Читайте также

У нас и бронебойные были (это обязательно), и снаряды картечные… вот когда в самолёт стреляют – у нас есть прибор, который рассчитывает скорость самолёта, ветра, влажность среды и так далее… ну, я командир огневого взвода был, поэтому это всё знаю, и, когда он долетает до точки встречи – он выбрасывает картечь, и поэтому сам...
Читать дальше

Нас постоянно обстреливали. Вы же знаете, что было с Малой Землей, там каждый метр простреливался. А мы были в лесу, и по нам строчили без конца. Мы старались не выдать себя, все было замаскировано. Мы ветки ломали, и все закрывали, чтобы нас не было видно. Там все время летели снаряды. Днем показываться было нельзя. Мы там,...
Читать дальше

Кроме того, говорили, что наши зенитки могут выдвинуть для борьбы с танками, у нас даже было два вида снарядов - шрапнель для самолетов и специальные противотанковые снаряды, мы их прозвали "болванками". Считалось, что за счет скорости снаряда можно было "Тигры" пробивать. За месяц до Курской битвы нас предупредили,...
Читать дальше

Мы там были на точке, между улицами Социалистическая и  Рабоче-Крестьянская. Там было 4-этажное здание, в котором жили  специалисты-преподаватели института, а потом медиков всех забрали,  здание освободилось. Рядом выкопали себе землянку, чтоб там жить.  Недалеко элеватор и станция Сталинград-2. Задача была...
Читать дальше

Особенно мучил быт, не было никаких условий, а женщинам нужны ведь были  какие-то условия, но ничего не было. Ходили мы так – ватные брюки,  телогрейка, шапка-ушанка, плащ-палатка. Летом – кирзовые сапоги, юбка и  гимнастерка. Кстати, когда я демобилизовалась, то в этой выгоревшей,  выцветшей юбке, гимнастерки...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты