Вахутина (Сербиенко) Мария Васильевна

Опубликовано 10 ноября 2016 года

2773 0

Моя девичья фамилия Сербиенко. Родилась по паспорту в Баку, посёлок Монтино, 3 января 1926 года. Регистрировалась – Азербайджанский кишлы. А вообще родом я из села Новозаведино. Семья наша состояла из шестерых человек – четверо детей и мамы с папой. Я по счёту вторая, потом брат 1927-го года, сестра с 1930-го года. Мама работала на трикотажной фабрике, папа работал в заготзерно, грузчиком. Я даже не могу сказать, что грамота решается тем, может ли человек написать о себе. Хотя он сам высчитывал, когда ему надо что-то делать. Все математические свои решения решал сам. И мама точно также. Образования никакого, просто умели читать и писать.

- Родители были верующие?

- Наверное верующие. Но нас никого (не приучали). Единственное помню, мама меня в церковь взяла с собой. А тогда в ложечках давали что-то сладенькое. Какой день не могу сказать, маленькая ещё конечно. Мне дали ложечку, а я попросила ещё, потому что показалось вкусным. Мама строго: «Доченька, нельзя так!» А человек, который давал это, священник или кто, он конечно зацепил ещё. Мы вышли, мама неловко чувствовала себя. Церковь вот на этом закончилась. Ну очень вкусное питьё… А то, что я крещёная – это конечно. У нас, наверное, все, но это делали сами взрослые. Мы в это не входили, и сам процесс этого я не запомнила. Ни братика 1927 года рождения, ни сестрёнки 1930 года. Поэтому я и до сих пор имею своё мнение об этом. Пусть, я никому не мешаю, верьте и оставайтесь людьми. Нужно уметь эту веру использовать правильно, а не только во своё. В церковь я один раз cходила, но красиво там очень… Мне тогда исполнилось года четыре, потому что уже в пять лет я жила в Баку.

Голодно приходилось, поэтому оставили мы Новозаведино это и переехали в Баку - вдвоём с папой. А остальные дети с мамой остались. Приехали, конечно общежитие только мужское. Но всё-таки наш народ, в государстве нашем, очень чуткий. Я без детского сада, только один раз туда ходила. Папа работал слесарем на заводе, а при заводе детский сад, и определил меня туда. Но немножко, может быть месяц, и потом уехали в Баку. Приехали, папа меня оставил у конторы заготзерно (я села на камешек, посидела), а сам пошёл оформляться, сказал что вместе с дочерью. И дали в общежитии уголок на две кроватки. Одну – ему, вторую – мне. Пожили немножко в общежитии и его перевели поближе, в посёлок Монтино. Там дали квартиру, одна остановка на электричке, относительный пригород. Через год – полтора мама приехала с ребятами. Папа быстренько - руки золотые именно. Никому ничего не заказывал - всё делал сам. Первым делом разделил комнату. Нам немножко побольше, себе поменьше. Два окна. Сейчас я даже не могу сказать, какой величины, но достаточно. И сразу сообразил, всем сделал раскладушки и деревянную мешковину. Мы сразу: каждый – сложили, поставили аккуратненько. И стол стоял в нашей комнате, занимались. У меня старшая сестра, 24-го года рождения, в школу пошла. Я потом тоже.

Потом построили новый дом. Папа на работу уходил, а там каменный карьер располагался. И наш, заготзерновский дом стоял близко к нему. Там всегда заготовки и остатки – сколько угодно всяких камней, которыми можно закладывать и потом заливать, ставить стены. Папа уходит, а у нас задача – принести сколько сможем. Вот этим делом занимались после школы. А вечером приходил с работы и начинал. Это, по-моему, в 1938-39 году. И когда папу сократили в заготзерно, следовало освободить площадь которую занимали, принадлежащую этому предприятию. Тогда мы жили в сарайчике, с полгода наверное. А за лето поставили дом как следует, только подделывали потом – полы красили, ещё что-нибудь, что не за один год делалось. Чтобы нас из сарайчика переселить туда. Сестрёнка тогда ещё маленькая совсем.

- Вы говорите, что плохо с едой было, это как раз голод 32-33 годов?

- Да! Во-первых папа конечно работал, слесарем на заводе. У нас там имелся свой дом. Потом мама продала его и все переехали. Но не в этом дело. Папа решил переехать, потому что там есть работа, где оплачивалось. Может посоветовали, что там много фруктов и всё получше. Мало ли как взрослые решают такие вопросы. В общем, мы не пожалели. Папа никогда не сидел без работы. Если сократилось заготзерно, то перешёл на другую работу, где свободное место. А для того, чтобы семью обеспечивать, он дома работал: там – одному, другому. Мама шила тоже кому-нибудь, за рубль. Сделает, значит на базар есть с чем пойти.

Виктор Александрович (супруг) – Деньги тогда другие были. Я когда учился в десятом классе и один жил, сложились так условия. Так мы вместе с Гошкой, моим товарищем. Надо что-то подделать, идёшь на станцию. Там загружать, то разгружать что-то надо. И зарабатывали. Так пять рублей получишь – неделю живёшь. Деньги стоили…

- Мария Васильевна? Сколько классов Ваше образование?

М.В. – Школа - десятилетка. Я закончила семь классов, а на каникулах РОКовские курсы медицинских сестёр, тогда война началась. Эти курсы давали только элементарное медицинское образование. Чтобы могли перевязывать, знакомиться с лекарствами, повязки накладывать. Где перетянуть, когда кровообращение остановить. Вот эти шестимесячные, базовый уровень. И во время войны я пошла работать в эвакогоспиталь № 4652. Это произошло в 1942 году.

- Как учились в школе?

- В школе у нас училось не менее двенадцати национальностей и все говорили на русском языке. Я по всем предметам училась нормально. А вот математика тяжело давалась. Четвёртый класс закончила очень хорошо, безо всяких – только четвёрки и пятёрки. И в пятом классе стали задачи по математике. Я никак не могла с ними справиться. Потом началась алгебра, трудно сообразить что с чем. Геометрия тоже не очень. Потому что надо понять и потом запомнить, о чём речь идёт. После четвёртого класса, я выше тройки по математике не получала. А остальные предметы – нормально шли. А семь классов закончила, потому что война началась и я сразу пошла на курсы.

- Мечта была кем-то стать?

- Вы знаете, тогда ещё нет. А вот тогда, когда уже поработала в медицине, потому что тогда нужно. Помогали в медицине как могли, только поэтому туда пошла. Как медик, я бы не стала им работать, не мечтала. А вот работа с детьми – это по мне. Здесь (в Чите), пока Виктор Александрович служил в Монголии, я поработала воспитателем в детском саду. Я очень радовалась, что меня взяли без специального образования. Но они не пожалели, потому что я уже взрослый человек, и своих детей знала. Мне эта профессия очень нравилась, я с ней справлялась. И заведующая всегда довольная. Работала, конечно, я не так много. Вот то, что в госпитале - с 1942 года и по 1945 год, за фронтом шли. И дошли до самого Лансберга, там до Берлина немножко оставалось. Я в Берлине стояла у рейхстага. Наверх не поднималась по лесенке. Мы - врач, старшая сестра и я. Выписали удостоверения и нас троих отправили, ездили на маленьких таких паравозике и вагочиках.

- А чем Вы занимались к началу войны?

- Училась, и первый год войны тоже. А 1942-й закончили и я сразу пошла на курсы. Ещё даже не закончили учёбу до конца, а меня уже определили ходить на курсы. Четыре часа занятий в день.

- Было ли ощущение что скоро начнётся война? Может слухи ходили…

- Нет! Я только как взрослый человек поняла потом, когда самостоятельной стала. Думаю, когда папа читал газеты. А он выписывал всегда и нам обязательно журналы - маленькие детские. Вот в этом отношении он молодец. И любил, конечно, нам доставлять удовольствие. Вообще, и мама и папа хорошо относились. Где мы общались, в большом коллективе, абсолютно все родители очень хорошо относились. И как-то я не ощущала никакого человечка, семью, которая бы отчуждалась. Жили в большом двухэтажном доме, не менее двадцати квартир. Там и душевая имелась, и постирульная. Перед войной, как раз два года всего. Вот папа выписывал газету. В ней написано, что какое-то государство о чём-то с кем-то спорит. И мужчины ведут такие разговоры между собой. Я не очень хорошо вникала, а когда война началась, поняла что они всё-таки беспокоились, что-то назревает там. И готовили нас спортивно – бег и походы в 25 километров, до самого Сумгаита. Обязательно туда и обратно.

- Стало ли жить лучше перед войной?

- Вы знаете, не лучше, а доступней стало. Мы, например, это ощущали и возможность появилась. Мама скромнее старалась расходовать, родители всегда вдвоём работали. У нас не хватало бы одной зарплаты на шесть человек. Отец очень любил гулять с детьми. В воскресенье идём, каждому купит пирожок перекусить. А потом заходили в магазинчик: «Детский мир». Там же столько чего посмотреть есть! А купит за 5-10 копеек. Вот эти вот маленькие пластмассовые игрушечки. Ничего особенного, но зато детям что-то новое. И я вот, до сих пор помню маму, она очень экономно хочет: «Ну не надо расходовать на эту мелочь. Зачем?» Папа: «Ты не волнуйся! Что тут, им радость немножко. Это мы немножко расходовали, по 15 копеек, каждому». А я никакие не хотела, а мечтала, увидев детский чайный набор. И он видел мои глаза, что мне куклы никакие не нужны. Вот этот наборчик бы: с маленькими чашечками, блюдечками, заварничком, сливочником и большим чайником. Папа, прежде чем уехать на фронт, купил мне этот детский набор, в 14 лет. И за это я благодарна очень…

Как хорошо! Вот я, например, нисколько не жалею дворовые семьи. Один раз только запомнила, когда мы переселились в сарай. Потому что освободили квартиру принадлежащую заготзерно. А у папы имелся деревянный сарайчик - плотницкий, столярный, хранить инструменты. Такие есть во всех больших дворах, в которых поросят и кур держат. А потом, когда мы перешли туда жить и пришла во двор (а ведь я в этом дворе выросла) играть, одна девочка говорит: «Уходи, иди в свой сарай и там живи. Ты здесь не живёшь». Никогда, ни с кем не дралась, а ей влепила. Она запищала и пошла маме жаловаться, а мама ей подшлёпников дала как следует. Потому что знала, что эту семью пересилили и уже строится. Взрослые люди понимали, а эта ещё не грамотная совершенно в этом отношении. Не знает что это такое.

- Как Вы узнали о начале войны, где были в этот момент?

- Это уже шли каникулы, все во дворах находились. А репродукторы везде у нас, около школы большой висел. А когда открытая местность, это ж очень громко. И передаёт, окружили там… А мама ушла на работу, это происходило не в самое утро, а к часам десяти утра. Уже люди прошли, кому пораньше на работу. А те, кто попозже, в магазин или куда-то, окружили этот репродуктор и он очень громко. Здесь и там, немножко дальше, у нас ещё располагался аэродром – лётчики жили, рядом с нами их дома построены. Там тоже висел репродуктор, по левую сторону где мы жили, ближе к городу. Везде и всюду останавливались люди. Каждое утро люди шли на работу, у репродуктора останавливались, когда он выдавал все «брестовские» известия, наверное не позже шести-семи часов утра. Маме и папе к восьми часам нужно идти, да и всем, кто на заводах - фабриках работал. И я помню, когда репродукторы начинали каждое утро: «Вставай, страна огромная!». И каждый идёт на работу, слушает что же передадут. Я помню как они стояли…

- А вы при этом что почувствовали? Страх…

- Нет! Это же далеко, мы географию изучали. Знали, наши постараются их отбить. Ещё не соображали, что Гитлер готовился. Потом уже, повзрослее, другое дело. Понимали что Германия – страна сильная. Никто не думал сразу отобьём, а вот в военкоматы шли вереницами. Особенно, когда взрослые - тех призывали, а молодёжь - вся добровольно. Духовный подъём! Ни один десятилетний мальчик, который в «чижик» играл с нами, или в лапту. Он шёл в ремесленное училище, которое готовило к нефтяным заводам, чтобы помогать. Потому что знали, никуда их больше не возьмут. Энтузиасты настоящие, никто не заставлял. Папа пошёл в апреле 1942 года на фронт, воевал рядовым на Северном Кавказе, лежал раненным в госпитале. А воевали ли мои одноклассники, не могу сказать, уже дома не жила. Как уехала, не удалось встретиться. Один раз мы приезжали в Баку в 1946 году. А потом у меня родился Саник, муж с Нинуськой (дочерью) ездили одни. И мне не удалось, конечно…

Ехала я утром на работу, уже курсы закончив, с Ириночкой - медсестрой, с которой вместе учились. Так как мы работали, получали по карточкам 600 граммов. А не работающим и детям - 400 граммов хлеба. На электричке, с остановками самое большее час, до Болохоно. И купили по пирожку, израсходовали свои денежки, которыми следовало заплатить за проезд. А контролёр ходит и остановил нас:

- Билеты!

- А у нас нет, мы купили пирожок, Ира и я…

- Ну что ж, тогда поедете в отделение.

- Мы больше никогда не будем так делать!

Он опять прошёл, проверил всех, вернулся и говорит:

- Не надо больше так, потому что я не для себя требую, а чтобы государству помочь. Эти деньги потратятся на помощь защитникам.

Я до сих пор помню этого человека, лет сорока. Он же нас отпустил с Иркой, на всю жизнь осталось. Наверное, она также думала про этот эпизод. Потому что нам есть хотелось всё равно…

Мне тогда исполнилось шестнадцать лет. Я на дежурство ехала утром, а с дежурства вечером возвращалась на электричке. Тогда без разницы – суббота или воскресенье, не имело значения. Ежедневная работа, отдежурил и поехал домой. Приехала, а в парке музыка и идут танцы, прошла на танцплощадку. И что вы думаете, простояла – ни один умник не пригласил (улыбается – прим. авт.). И потом всё закончилось, уже закрывался Монтинский парк, я пошла домой и там больше не останавливалась. Потому что знала, что не выгляжу взросленькой, чтобы пригласили танцевать. Я это запомнила на всю жизнь, а так мне нравилось вальсировать - мы же в школе, на праздниках. Один раз раненый в госпитале, когда мы ещё не уезжали на фронт, он очень хорошо танцевал. А я только училась, с девчонками.

- После начала войны как жизнь изменилась? Тяжелее стало, больше работали?

- Я не слышала ни от мамы, ни от соседей, чтобы кто-нибудь о тяжести говорил. Кто как может, так и доволен этим. Голоднее не стало, а во время войны конечно тяжелее с едой стало, жили все на энтузиазме.

- Люди как-то обсуждали неудачи начала войны?

- Только известия слушали: «Ах ты, Боже мой, опять прошли сюда., там заняли». И вот это угнетало, люди попали в пекло. А они же ведь (фашисты) детей, взрослых увозили, работали все там, на немцев.

- А вы помните? В город присылали эвакуированных с запада?

В Баку проживало очень много национальностей, евреев в том числе. И в школе, и среди наших подружек тоже. Потому что это город, который давал возможность работать. Но когда война началась, вот оттуда присоединились к нам, на «С» фамилии. Республики небольшой этой. Моя подружка Иринка, армяночка, вышла замуж за этого переселенца и жила там, в Прибалтике.

- Чем Вы занимались с начала войны и до 1942 года?

- Во время летних каникул мы делали деревянные ящики для противотанковых мин. Саму мину-то не давали, только отпиливали и сколачивали корпус. Она конечно массивная такая, тяжёлая. Потом шесть месяцев, с марта по сентябрь 1942 года училась на РОКовских курсах, получила направление. Для курсов отвели помещение медицинского техникума, в котором занимались именно «половиночки». Те учились три года, получали среднее образование, а мы – полгода. Закончила и выдали справку, сразу всех распредели. В начале 1943-го выехали на фронт, после освобождения Сталинграда, двигались следом. И меня не хотели брать, потому что только шестнадцать лет исполнилось. Начальник госпиталя: «Нет! Такую ответственность я не возьму. Зачем ребёнка?» А наши врачи убедили его, нужно взять раз закончила курсы и работала как все. Дежурила и всё умела, назначения выполняла. И он согласился…

Мне особенно запомнилось, когда наш главный врач из операционной выгнала. Это первый раз пригласили: Иринку, ещё старшую сестру, меня. И Берта Владимировна – ведущий хирург. Она ампутировала ногу, при этом объясняла, рассказывала. Уже закончила всё, а я как раз стояла с той стороны стола: «Закончила, Муся. Возьми и сзади тебя куда положить». Я же ведь не дотронулась, а она как крикнет: «Вон из операционной!» Это я сделать не смогла, как? Отрезали, а мне её надо брать в руки. Потом конечно мы в городе жили вместе: она, Иринка и я, приезжали электричкой. И я говорила:

- Берта Владимировна! Я не могла этого сделать. Это для меня ещё страшно.

- А как же ты, Муся, шла в медицину?

- А потому что сейчас профессия нужна, чтобы помогать.

И это запомнила на всю жизнь. А так я справлялась со всем абсолютно свободно. Перевязки, уколы, внутривенное. Назначали и всё делала, как все.

- Расскажите про отношение между персоналом, пациенты?

- Относились друг к другу хорошо. У нас работала старшая сестра Верочка – очень хорошая женщина. Тоже девочку маленькую оставляла одну. Она как-то умела по-взрослому объяснить. Видела, что я совсем пришла шестнадцатилетняя, Иринка постарше меня. А потом ещё врачи – это тоже дети, они ещё не столкнулись, только первый раз. Только главный врач со стажем, который понимал всё и как. А так ничего, обыденно...

Раненные вообще очень - молодые ребята пошутят иногда, а некоторые стеснялись. И перевязываться тоже, ещё шли восемнадцатилетние. А что делать? Я совсем девчонка. Мне, когда обучали, сказали: «Это – работа, орган, который должна обезболить, остановить кровотечение. Не имеет значение, где и как. У тебя должно уйти на последний план твоей мысли». Ну, ничего, как-то больше я никогда не опростоволосилась.

- А город подвергался бомбардировкам?

- Наш - нет! И до Сумгаита – нет. Только вот эти республики близлежащие. А больше всего немцы отправляли в нашу гористую местность «физкультурников» - горных стрелков. Они же на Северном Кавказе по горам. Это я со слов солдат, которые с ними воевали, они рассказывали что немцев очень подготавливали. С ними воевать приходилось не просто, они сильные.

- Из Баку когда ЭГ начал выдвигаться?

- Осенью 1943-го, первое развёртывание в Миргороде. Там простояли часть осени, зиму не полностью. Единственное что плохо – такие маленькие круглые свечи: не более чем две на палату. Раненные и тяжело раненные здесь - стонет, просит помощи. Инъекцию какую сделать обезболивающую, плохо очень. А потом везде, где располагались, уже электричество в зданиях. Я не скажу, что утомлённость какая-то у нас не стояла за спиной. Нужно и больше ничего не надо. А к весне пошли уже дальше, вслед за фронтом. Белоруссию начали освобождать, там чаще пешком шли.Первый раз разворачивались, мы останавливались и развёртывались не полностью, а часть - рядом с аэродромом: лётчики уставали, после бомбардировки. Кому может какое-то лекарство ввести, подкрепить. Чтобы немножко отойти от того, что он видел. Наш поезд остановили, часть выгрузили, остальные поехали дальше. А меня, двух врачей, кухонных работников, оставили помочь лётчикам, приготовить поесть. Мы там останавливались не более чем на неделю. Потом догоняли госпиталь самостоятельно на попутных поездах.

Когда с Виктором Александровичем познакомились, то развёртывались уже второй раз - в Овруче, на границе с Белоруссией. А потом уже в Любомле – это западная Украина. Виктора Александровича отвезли в Коростень (Западная Украина), потому что госпиталь должен дальше ехать. А шестерых раненных оставляли здесь. И нас: врача, меня и старшую сестру отправляли их сопровождать. Там работали около месяца. Виктор Александрович лежал, лечился на втором этаже, а потом уехал на фронт вперёд меня, а я осталась ещё сколько-то. Потом мы уже догоняли свой госпиталь.

А что из себя представлял ЭГ?

- Госпиталь состоял из четырёх врачей, одного ведущего хирурга, медицинской операционной сестры, Верочки. И нас, медицинских сестёр, не меньше десятка. Работников – хозяйственников. Лошадей, повозки держали – инвентарь, кипятилки перевозить. Если далеко едем, то поездом. Нас довозили до какого-то места, а там идём на подводах. Иногда до десяти повозок. Приезжали на место и специальная хозяйственная часть организовывала. Потом погружали и ехали дальше. Командовал этим хозяйственный работник. А специальным инвентарём заведовал медицинский специалист. Мы всегда развёртывались в школах, больших десятилетках, с хорошим физкультурным залом под двухъярусные кровати. Операционная, перевязочная, ординаторская, ещё сколько-то палат занимали из школьных классов. В таких помещениях очень удобно развёртывать госпиталя.

- От линии фронта на каком расстоянии располагался госпиталь?

- Это каждый раз определялось. Но не далеко, и не так близко, чтобы быть в опасности.

В.А. - В зависимости от того, какие операции проводили. Когда наступательная – специально на близкие расстояния. Они оставались потом, формировали кого оставляли у себя лечить, в зависимости от сроков лечения. И существовали же специальные госпиталя, которые занимались допустим операциями на конечностях, связанных с хирургией. То есть разделяли, в зависимости от ранений. И специалисты знали, кого в какой госпиталь везут.

- С Виктором Александровичем когда познакомились, при каких обстоятельствах?

- В 1944-м году.

В.А. - При подъёме по лестнице. Увидал что поднимается блондинка-задавака (улыбается – прим. авт.).

М.В. - Ничего подобного, я никогда не была задавакой.

В.А. - А потом начали в гости ходить.

М.В. - Он лежал в одной из моих четырёх палат. А так, в свободное от работы время, бинты, марлевые повязки. Всё стиралось, кипятилось, дезинфицировалось и употреблялось заново.

- А в «свободно-свободное» время было у вас? Чем занимались?

- Да его и не имели. В свободное время мы ходили туда, куда нас определяли отдыхать и спать. Жили в частных домах, вместе с хозяйками. Нас туда заселяли, человек ходил и определял.

М.В. – В ваших частях имелась маленькая санчасть, для того чтобы сразу сделать и отправить. Потому что вы шли вперёд. И санитары знали – сделал своё дело и отправил, поезда стоят. Там, где нет поезда, любой транспорт, какой есть: берут и временно пользуются. А к нам доставляли эшелонами – летучками.

- А кто снимал?

- Мы, на носилках, вдвоём. Вот мне-то тяжело приходилось, потому что раненые бывали большие. И нести носилки, конечно, даже до машины. Ну старались, конечно… Иногда и щадили просто, стались меня беречь. Даже вот, когда мы с госпиталем находились ещё в Балахонах, летучка привезла – специальные вагоны, которые доставляли. А от туда ещё до госпиталя нужно довезти, бричками или чем. Оттуда сгружают на какой-то транспорт, на машины, если есть. И доставляют к нам в госпиталь. Наш госпиталь находился от электрички в двадцати минутах ходьбы пешком. Поэтому у населения договаривались и брали. Ничего не воровали и не отнимали. Пользовались и возвращали. Постоянно не нужно, а только в ту минуту, когда перевезти.

- Как было с удобствами? Помыться также, тем более девушке.

- Сложности никогда люди не испытывали. Человек выходит из положения самостоятельно. Мы все дружно жили.

В.А. – Всяко приходилось. Я, например, в каждой машине возил одну - две пустые бочки. И вот сколько раз так: из боевых действий выйдешь, чтоб помыться, а то вши. Покормили их, ое-ёй! Вот особенно когда из окружения выходили. В 41-42 годы. Вшивость где бралась? Когда долго не мылись в бане. А потом, в 43-м году, просто в частях установили порядок. Устраивали палатки из накидок. А летом и палаток не надо, под горячим солнцем.

- Какому фронту принадлежал Ваш госпиталь?

- Я знаю что Жуков командовал. Мы за 2-м Украинским фронтом и шли. Жуков и ещё его там заместитель, за кого мы (с мужем – прим.авт.) голосовали в Германии. Те главнокомандующие, а этот по воспитательной работе всей 40-й бригады, где Виктор Александрович служил.

- Каковы были Ваши обязанности в госпитале?

- Медицинская сестра. Делать перевязки, инъекции, стерилизовать всё: бинты, марлевые повязки. Всё стиралось, кипятилось, дезинфицировалось и употреблялось заново. Спирт и лекарства. Кормить. Делать всё остальное что необходимо.

В.А. – В госпиталях работали люди, которые специально занимались стиркой.

М.В. – Да, молодые женщины. Сами стерилизовали материалы. Наша сестра-хозяйка договаривалась, куда мы приезжали. Всё-таки большое количество простыней, всё это пачкается. Мне кажется, больше всего работы – это стирать и стерилизовать бинты. Каждый раз не будут же доставлять новые и новые. После операции новый бинтик. Перевязка идёт стерилизованными бинтами. Ну и вообще к операции готовили тоже.

- Какие ранения были наиболее характерны?

- Мы в госпитале, когда летучка останавливалась, забирали к себе всех, кто нуждался сею минуту. Потом эшелон отправляется и дальше везёт тяжёлых. Здесь тяжёлые – в смысле те, у которых хирург может сделать необходимое и потом отправить. У нас раненные могли задержаться на месяц. Может полмесяца, смотря как его состояние. Но чаще встречались повреждения верхних и нижних конечностей - осколочные и пулевые.

- Чем Вы обрабатывали раны?

- Теперь я не смогу вспомнить названия. Только потому, что прошло семьдесят лет, и не сталкиваюсь с названиями. Сама медиком нигде не работала после окончания войны, поэтому не очень хорошо знаю. Конечно обрабатывали йодом, где надо. У нас какая обработка? Даже названия, если сейчас мне приблизительно знать последовательно. Хоть медицинскую книжку открывай и смотри, какие медикаменты нужны при первой помощи…

- Как лечили ожоги?

- Вот у нас поступали с ожогами. Но я сейчас даже не могу сказать, вспомнить. Ранения в основном пулевые и осколочные. А разгружали каких угодно. Тогда, когда без возможности ехать дальше. Тогда мы снимали всех кто есть. И попадались именно с обожжёнными лицами, до самого тела. У нас один больной поступил с таким ранением. Потом жена за ним приехала, может даже специально сообщили. И его транспортировали дальше, лечить ещё долго, потому что тяжёлое. Лицо всё время только следовало промокать, протирать, чтобы глаза ему не застыло. Открытое такое, не перевязанное.

- Какие средства использовались против вшей?

- Так у нас не встречалось. Если только необходимость какая, сразу… Я даже не знала задачу бороться с этим. Конечно, если надо вымыть больного, то имелись люди, которые занимались этим. А медики занимались своим делом.

- Были ли специальные палаты для безнадёжных раненых?

- Нет. Мы таких больных не принимали. Потому что старались быстро освободить раненных. И первое то что нужно оказать. Если он такой, что может надолго, так его отправляли дальше. А месячных больных себе оставляли, чтобы можно быстренько и серьёзно поставить на ноги и он снова едет.

- Какой был режим работы?

- Сутки работаем, сутки отдыхаем. А вообще-то нарушался всегда. Это такое движение, поступление, что не нарушать невозможно. Даже приходилось, что и по двое суток работали. Ну и что? У нас в госпитале один ведущий хирург служил возрастной, лет 50-ти, Виталий Савельевич, хороший. А все остальные врачи такие, что даже ещё и не закончили институт. Четвёртый курс, молодые врачи практику набирались. И никогда в нашем госпитале не наступила смертность у человека. Особенно танкисты когда. Это самые тяжёлые больные. Но их немножко подержим, чтобы первое что нарушено сделать, а до заживления уже потом. Ну конечно больше всего у них страдали голова, лицо. Надо, наверное, сказать что и от ожогов, и они же ведь старались выползти из машин – и ушибы тоже. Но тогда, когда попадёт в танк, так уже там ничего не останется. Конечно ранения случались, но у нас палата специальная имелась, там где можно спокойно восстанавливать. Но таких держали с полмесяца, самое большое. Хирург сделал своё, мы поддерживаем всё необходимое. Ежедневно, может быть два раза в день. Это я говорю о тяжелобольных. Таких, которые не могли сразу эшелоном отправить.

В.А. – А я почти три месяца пролежал в госпитале у вас. Это хорошо когда подают поезд. И тут сразу приходят машины и повозки. И из медсанбатов и с поля – с ранения. Там уже где врач посмотрел и уже поставил диагноз и грузят. И лёжа в вагоне бальной уже знает, что его возьмут тогда-то или скоро. Вдруг он приходит в Овруч, скажем куда я попал. Там уже специалисты, в основном хирурги, смотрят. Они говорят сразу – или в палату, или остаётся. Сортировали. Быстро выгружают носилки - прямо здесь, на поле. И эшелон освобождают, а то вдруг, авиация налетит и они все пострадают. Флаг поднимают, сигнал и пошёл. Если это железнодорожный поезд. И поехали, они уже знают, куда их привезут дальше. А вот нас в полку когда ранило. В полковой медицинский пункт привезли, положили. Там засадили уколы всякие, противостолбнячные. Потом поступает команда грузить, уже везти куда-то – на железную дорогу. Или если командир полка, то на его машине. Подошла, нас погрузили и привезли в госпиталь.

- А с питанием как дело было?

- Нормально. Когда госпиталь находился в Баку, то нас не кормили. А когда поехали за фронтом, питание имелось всегда. Суп, каша какая с консервами или с чем там. Не жаловались. Единственное что, я как с детства не сливочного масла, даже в это время – нет. Ну а все остальные девчонки там нормально питались. И они знали, что я бутерброд такой…, мне лучше хлебушка.

- Как осуществлялась охрана госпиталя?

- Специально служили мужчины, которым поручали это и из них формировалась охрана. Но мы всё-таки в тылу. А они с фронта приезжали и привозили раненных, уже из медсанбатов. Два раза случалось в Овруче – самолёты отбомбились и летели обратно. А мы же развёртывались в школьных помещениях. И на втором этаже у нас всегда. Ну и как тревога, так приходилось тех, кто не мог ходить, выносить на носилках.. Особенно может быть мне так не доставалось, а больше взрослым людям. Выходишь, а там в школах всегда на травке, там деревца растут. Знают что школа, значит размещается госпиталь. Ну ничего, всё обходилось благополучно. В других госпиталях, в Коростени например, попадали.

- После войны, кроме как в детском саду Вы работали, ещё чем занимались?

- Виктор Александрович приехал за мной 2 мая, уехала. Тогда я нигде не работала. А у меня так – через семь лет ребята. Нинуська – в 46-м году родилась. Саник – через 7 лет, посчитать от 46-го года. А Витяйка… Я уже не помню. Хватит, что мне 91 год и я помню что у меня трое детей. Внуков не помню сколько и как зовут не очень хорошо.

В.А. - Когда я служил в Германии, в первый отпуск пошёл в 1946 году. И тогда ещё не знали, как проезжать туда-сюда, с тем чтобы у меня в отпускном билете написана Мария Васильевна. А уже издали приказ что жена должна быть зарегистрирована. Туда-сюда уже не пустят ездить через границу. В СССР-то мы проехали, а обратно до границы дошли (посмеивается – прим. авт.): «Документы!» Потом там офицер говорит: «Так иди, сходи к члену Военного совета». Попроси, может напишут разрешение проехать и прочее». Там армия стояла, мы пошли на границу. Пройти-то прошли, а там пока к генералу, таких как мы знаешь сколько… Он ответил: «Я для Вас, товарищи, абсолютно ничего не могу сделать. Вы оставьте её (жену), поезжайте обратно. Получите там документ, что разрешается». Хорошо что встретили её подружку в Бресте. Она замуж вышла за одного товарища, который там служил. Говорит: «Оставайся у нас, пока он пусть едет там». И я поехал в штаб округа, в Берлин. Там поднял вопрос, как это пришлось оставить жену. Пришлось командиру подписывать, действительно что живёт. Копию приказа отдали, который в полку написали, подтверждающий что является моей женой. Стоит на питании по второй норме, за плату. И вот я все эти выписки принёс в группу войск в Берлине, там выдали документ, подтверждающий проживание здесь. И я поехал обратно, доехал до Бреста, забрал её. А потом зарегистрировались, когда дочь родилась в Берлине, в 1947 году.

М.В. - И я работала в детском саду, самое большое три года, в общей сложности. У нас здесь, в РайОНОвском детсаде, с детьми учителей. Уставала очень, но очень мне нравилась эта работа с детьми. А потом занималась домохозяйством.


Интервью и лит. обработка: А. Казанцев


Читайте также

В Сталинграде, когда мы стояли на Мамаевом кургане, я познакомилась со своим будущим мужем. Он тоже зенитчик. Наши полки рядом стояли друг с другом, поэтому мы там и познакомились. Потом нас разбросало по стране, но мы переписывались с ним. После того как закончилась война, он на Дальнем Востоке был, там с японцами воевал. А замуж...
Читать дальше

Был лозунг: «Всё для фронта и всё для войны», но – видите, у нас какое правительство? В войне все участвовали. Не будь в тылу женщин и стариков – победы бы нам не видать. И не будь на фронте нас – это ведь мы… наверное, миллионы девушек было! Победы бы без нас тоже не видать. Зачем же нас призвали? Конечно, такие силы были потеряны...
Читать дальше

Война еще не кончилась. Весна, солнце. Пришла с ночного дежурства, занимаюсь стиркой халата, еще не отдыхала. Прибегает кто-то из медсестер:"Тоня, тебя вызывает начальник госпиталя !". Спешно бегу! Около санпропускника стоят автобусы "под парами", а на земле .... - носилки с ранеными. Оказывается - спешная эвакуация и...
Читать дальше

Операционные сестры готовили весь инструментарий, материалы и ассистировали во время операции. А операции мы делали разные – аппендицит, грыжа, геморрой, много было ампутаций, дополнительных операций (когда долечивались ранения). Ассистент должен продезинфицировать рану, вовремя подать хирургу все, что ему нужно. Что еще? Да...
Читать дальше

Глубокие рваные раны от осколков бомб и снарядов приводили в ужас: на телах людей буквально не было живого места. И не меньшее душевное страдание мне - военной медсестре - доставляло то, что практически невозможно было уберечь раненых от повторного ранения под постоянными бомбежками и артобстрелами....
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты