Мое фронтовое крещение
Человеческая память настолько крепка, что проходят годы и десятилетия, а мы даже при сознательном усилии не можем изгнать из нее то, что – ох как! – хочется забыть. Очень часто на это жалуются ветераны Великой Отечественной. Во сне они нередко как бы заново проходят через то, что пережили в реальности на фронте, пробуждаясь в холодном поту. Как-то после просмотра по телевидению одного из кинофильмов о войне – сам во сне оказался в далеком сорок четвертом...
Я не осуждаю матерей нынешних ребят, которые оказались в Чечней и других горячих точках за то, что они выдвигают претензии к воинскому командованию: не бережете, мол, наших детей, посылаете на передовую первогодков и так далее. Их, матерей, можно и нужно понимать. Нынче время другое, иные используются критерии в оценке тех или иных событий.
Но ни бравады ради, не могу представлять себе что-то подобное в войну Великую Отечественную. Нас таких же пацанов посылали в бой, из которого не все, как правило, выходили живыми. Трагедия? Конечно же! И эту трагедию наши матери переживали стоически, высыхая от пролитых слез.
Меня, к примеру, призвали в армию в октябре 43-го. Причем по моему самостоятельному решению. Прибавил себе год, в самый раз призывались ребята 1926 года рождения, а в военкомате сказал, что свидетельство о моем появлении на свет Божий где-то затерялось. Тогда не особенно-то проверяли правильность сведений (война) и направили с другими призывниками на врачебную комиссию. Там признали меня годным к службе в армии по всем статьям.
Отец, узнав о моем решении, промолчал. Он в гражданскую в Чапаевской дивизии завоевания Великой Октябрьской революции защищал. Имел ранение в голову. Два раза в начале Великой Отечественной военный комиссариат вызывал на призывной пункт. Но потом, точно не знаю почему, на него наложили бронь. Всю войну на ней держался. Два ордена в тылу заработал, один из них боевой – Красной Звезды, другой – Трудового Красного Знамени. Значит, не зря в тылу, как говорили, «отсиживался». Фронт и тыл, как теперь, хоть и не в полную меру, признали, были едины. Конечно, на фронте все мы были ближе к смерти, в «четырех шагах», как поется в песне. Но и ребята, и девчонки по пятнадцать-шестнадцать лет у станков стояли и делали все, что могли, для фронта, для победы...
Так вот, отец, Василий Илларионович, промолчал, когда узнал о моем поступке. А мать, Дарья Егоровна (по-девичьи Жукова) возопила:
– Да куда же ты годишься в солдаты-то! Семнадцати нет еще, пацан-пацаном. Сердце мое материнское разрывается, как представлю с винтовкой, которая выше тебя – запричитала мать, и горькие слезы залили ее лицо.
Я не пытался ее успокаивать, потому как не знал, что мне говорить. Вся надежда на отца: он «гражданскую» прошел, он мужчина и родитель своего сына. Думаю, отец нашел, что сказать матери. Да и она, видно, поняла, что судьбы не избежать.
Вон, Ванюшка, старший сын ее, мой брат двадцать четвертого года рождения, ко времени моего призыва уже окончил Ашхабадское офицерское училище – пехотинца. Получил назначение в действующую часть. Успели от него два-три треугольника получить. На завершающем этапе Курского сражения в боях на Харьковском направлении голову сложил в 19 лет. За него мать уже успела слезы выплакать. Вот и боялась она повторения печальной истории с младшим сыном.
Я, кстати, попал в Харьков уже освобожденный. В каком-то смысле моя тропинка накладывалась на дорогу брательника. Но идти мне предстояло дольше. Из Харькова уже ранним летом сорок четвертого я попал в самый настоящий боевой переплет. До этого же, как говорится, не успел и понюхать пороха. Разве что, когда на стрельбище пулял из винтовки с оптическим прицелом...
На участке, где нам предстояло провести разведку боем, уже несколько недель наблюдалось затишье. Изредко только прострочит с нашей стороны или со стороны фрицев автоматная или пулеметная очередь. И тишина. А по ночам, особенно с немецких позиций, как по расписанию, то тут, то там разгорались в небе над нейтральной полосой заревом осветительные ракеты.
Немцы прибегали к этому часто: затишье затишьем, но на календаре шло лето 44-го. Противник под натиском наших войск отступал, обороняясь. Вот и светили они по ночам, чтобы избежать неожиданностей с нашей стороны. Ну, скажем, просачивания наших разведчиков для захвата «языка». Кстати, несколько таких попыток было. Одни оказывались безрезультатными. Некоторые вылазки увенчались успехом. Однако допросы захваченных «языков» не давали существенных сведений о противнике.
Потому, по всей вероятности, наше командование и пришло к решению провести так называемую «разведку боем». Что это за операция и с чем она сопрежена для тех, кто в нее отправляется, фронтовикам хорошо известно. Это значит идти в лоб на противника, вызывая огонь на себя. Для чего это делается? Для того, чтобы спровоцировать противника и таким путем прочувствовать его силу, определить мощь и глубину активной обороны врага, засечь расположение его мощных огневых точек.
Это теперь с высоты прожитых лет я понимаю, что к чему. А тогда, семнадцатилетний юнец, только что окончивший снайперскую школу в туркменском городке Байрам-Али, я знал одно: в меня будут стрелять, и я буду стрелять во врага. Кто кого? Так стоял вопрос. Не за броней танка, а на ней. Не спрячешься: стрелять в тебя будут со всех сторон. Тут многое будет зависеть от неожиданности нашего нападения на передовые позиции, и быстрого их преодоления.
Наша танко-десантная группа, состояла из десяти «тридцать четверок» и взвода танко-десантников, в которую входили бывалые фронтовики и мы, юнцы, впервые попавшие на передовую. Группа выдвинулась к исходному рубежу и замаскировалась на опушке леса под шум и рев моторов боевых машин отдельной 129-й танковой бригады. Она открыто «отходила» из прифронтовой полосы. В этом был отвлекающий маневр: не станут же, мол, в таком случае русские замышлять и проводить какую-либо боевую операцию.
В танко-десантный взвод я попал случайно, но по собственному желанию. Готовился воевать снайпером, которые были очень нужны, когда наши войска вели оборонительные бои. Но после Сталинградской битвы и разгрома немецко-фашистских войск в сражении на Курской дуге почти по всем фронтам наши соединения стали осуществлять одну за другой наступательные операции. Острая нужда в метких стрелках, которые с помощью оптического прицела умело выводили из строя немецких офицеров, не испытывалась. Поэтому после освобождения Харькова – завершающей стадии Курской битвы – куда попал весь выпуск снайперской школы, на одном из построении объявили:
– Кто хочет в танко-десантники – сделать шаг вперед!
Вместе с другими ребятами вышел из строя и мой друг по гражданке (учились в одном классе) и по снайперской школе Толя Моспанов. Я шагнул вслед за ним: не расставаться же с приятелем, с которым уже много раз хлебал из одного котелка. О том же, что меня ждет впереди – не думал, как, впрочем, и все остальное.
После двухдневной езды в теплушках, с многочасовыми стоянками поезда на разъездах, мы оказались в Белоруссии. И вот уже распределены, как пополнение, по различным подразделениям. Мы с Толей Моспановым и другими ребятами из роты по школе попали во взвод танко-десантников. Как-то сразу я оказался под опекой Савелия Митрофановича Кузина, отца троих ребятишек в сибирской деревеньке, ветерана-фронтовика, отделенного командира. Это оттого, видно, что был я самым маленьким по росту и походил на мальчишку. Митрофанович даже с какой-то отцовской жалостью обхватил меня за плечо, прижал к себе и сказал обнадеживающе:
– Ты вот что. На броне располагайся левым бочком сразу за мной. Смотри как буду действовать я, и сам также поступай...
Легко присматриваться на учении. А в бою?! Он показал, как надо пристегнуться к поручню на броне и упереться ногами в крыло танка. Из этого выходило, что спешиваться нам не придется. Что же касается советов Савелия Митрофановича, то они пригодились, когда мы на скоростях преодолевали траншеи немцев: трясло так, что запросто можно было свалиться с танка. А это, ох как опасно! – оказаться в руках врага или как можно дороже заплатить за свою гибель.
Команду «Вперед!» танко-десантная группа получила на рассвете. Саперы до этого обшарили передний край, проделали в наших и немецких минных полях проходы для танков. Мы появились у траншей фрицев настолько неожиданно, что они до какой-то степени растерялись. Танко-десантники успешно воспользовались этим: мы забросали ходы сообщения и заскочивших в них немцев гранатами и обстреляли их из автоматов.
Сказать, что я видел, как от разрыва брошенных мной гранат и от автоматных очередей падали немцы не могу. Все происходило скоротечно, как в калейдоскопе. Пришел в себя, как и другие впервые обстрелянные, после того, когда наша танко-десантная группа удалилась на боевых машинах от передовой линии обороны в тыл немцев примерно на полкилометра. По нам открыли обстрел вражеские пушки и минометы. Все огневые точки были засечены участниками разведки боем. Более того, как стало известно потом, когда мы вышли из боя и возвратились несколько выше рубежа прорыва, разведзвено в нашей группе захватило одного немецкого офицера и находившегося с ним ефрейтора.
Во время разведки боем слышал я свист пуль и осколков артиллерийских снарядов и минометных мин, их визг при рикошетах от брони. Но мне повезло, а вот Савелия Митрофановича «чиркнул» осколочек металла. Как знать, возможно, он предназначался для меня, но на его пути оказалось бедро старого вояки. Ранение оказалось легким. Ему даже не пришлось обращаться в медсанбат. Санинструктор умело обработал рану и наложил повязку. Я же всю жизнь остался благодарным Савелию Митрофановичу.
А вот друга моего Толю Моспанова доставили на броне смертельно раненным: он не дотянул до полевого госпиталя. Лежать ему в земле Белоруссии вечно. В моей памяти Толя остался таким же юнцом, каким был и сам в том далеком сорок четвертом. Моя же память вписала его имя вот в эти строчки. Пусть ж она живет благодаря этому.
Закончу свое повествование, как в песне «припевом-повтором». Для нас с Толей Моспановым, как и для других ребят из снайперской школы, фронтовым крещением стала разведка боем в танко-десантной группе. Сегодняшние парни, оказавшиеся в Чечне, проходят такое же фронтовое крещение в поисково-разведывательных рейдах и боевых операциях против местных и иноземных экстремистов.
Конечно же, не обходится в этом без жертв и увечий. Но ведь кому-то надо наводить порядок в нашем доме, исправлять кровью допущенные ошибки власть имущими? Надо! В этом вопросе все ясно, как в белый день. С другой стороны – важно, чтобы не забывали мы о понесенных утратах, помнили поименно погибших и ставших калеками, проявили о них истинно отеческую заботу! А не такую, в какой оказались, к сожалению, довольно многие наши сверстники.
Петр ЕРКИН
