Соболь Николай Парфенович

Я, Николай Парфенович Соболь, родился 21 июня 1926 года... Могилевская область, Ключевский район.

Родители были колхозники. У них было восемь детей: семь мальчиков и девочка. Четыре умерло… Это еще до войны было…

Я помню коллективизацию.

— Как относились ваши родители к Советской власти?

Как и все крестьяне… Кто был против, того в ссылку на Соловки сослали.

— Где Вы учились?

В нашей деревне была семилетняя школа.

Я считаю, что в те времена учили лучше, чем после войны и по нашим временам. Я до войны кончил шесть классов. И учили нас хорошо. Потом, уже после войны, я пошел учиться на агронома, и мои знания были лучше, чем у тех, кто десятилетку закончил после войны.

— Как для Вас началась война?

Было воскресенье. Через деревню была свадьба. Все там гуляли. До войны в деревнях не было радио. Только через сельский совет узнавали, что делается. Там телефон был, и если что сообщить надо – гонца отряжали. И вдруг объявили, что война. Война - это такое бедствие…

— В вашем районе в 41-м году бои шли?

Нет, потому что оборонительных рубежей не было, и войск не было, чтобы их охранять. Наши отступили, и немцы на танках по дороге Бобруйск – Могилев пришли.

3 июля нас уже оккупировали. Первый раз немцы — тыловики и старики, приехали на велосипедах с районного центра Кличева, когда мы работали на уборке, снопы свозили. Собрали всю деревню и через переводчика объявили, что новая власть — комендант, и потребовали сдать огнестрельное оружие. За неповиновение владельцу ружья – расстрел. Многие принесли и отдали. Немцы эти ружья поломали…

У нас в деревне остались красноармейцы. Старший сержант, раненный в живот, просил, чтобы его добили. Немцы прямо при нас завели его в кусты и там убили.

И одного лейтенанта словили. Часть красноармейцев поутикала, а этого словили в деревенской бане.

У нас в колхозе была большая пасека, меду было много, немцы меду набрали, поели и поехали. А нашего пойманного лейтенанта привязали сзади к седлу за руку. Видать хороший немец попался: как только они заехали за деревню, он отвязал лейтенанта, и махнул ему рукой — беги, мол. И когда наш отбежал, стал стрелять «в никуда». Немцы уехали с одного конца деревни, а лейтенант с другого конца деревни вернулся...

А потом немцы явились на мотоциклах. Три человека. Пулемет в люльке. Остановились и по хатам:

— Матка, яйки!

Яйца бьют, и пьют прямо на ходу. Скорлупки кидают. Побыли и поехали. И все. Тихо. Правда, поблизости от деревни наш корпус, которым командовал Павловский, прорвал фронт и гнал немцев до Бобруйска. Но поддержки не было, наши отступили. Рассказывали, что командарма хотели самолетом вывезти, а он отказался и погиб вместе с солдатами…

— Как народ воспринимал отступление наших войск после многолетней пропаганды: «могучим ударом, на чужой земле, ни пяди своей земли» и все такое?

Была такая пропаганда: «ни пяди своей земли не отдадим, а чужой нам не надо». Но что сделаешь… Ну, как воспринимал. Все верили, что это временно…

А потом немцы начали организовывать полицию. Ну, и у нас организовали.

— Расскажите про полицию. Есть такие мнения про полицаев: первое – это такие «шкурные, продажные твари» и все такое. А другое – «а куда людям деваться, жить как-то надо».

У нас деревня была большая — дворов 150. Был лесопильный завод, лесхоз, лесничество, и колхоз. В колхозе урожай убрали и раздали, а рабочие остались без хлеба. А тут приехали с района полицейские с начальником и объявляли:

— Кто пойдет в полицию, тому 70 пудов пшеницы дадим.

И некоторые, в основном старики, пошли. Сначала это называлось не полиция, а «самооборона». Они никуда не ездили, ходили ночью по деревне. Как сторож с колотушкой…

А потом партизаны посчитали, что это «полиция», приехали, и этим полицаям «понавставляли». И тогда стала у нас партизанская зона.

— Во время войны в Белоруссии особенно много народу погибло. Какие из созданных немцами полицейских подразделений особенно в этом отметились — местные, или эстонцы, литовцы…

У нас и свои были. Во-первых, это те, которые были недовольные Советской властью, коллективизацией, раскулаченные. И еще, которых выпустили из тюрьмы. Уголовники, короче говоря. Некоторых насильно заставляли. Были и такие, кто записывался, брал винтовку и шел прямиком к партизанам. А его там знали все и принимали.

— Ваше партийное и советское руководство эвакуировалось или осталось бороться в подполье?

У нас сопротивление организовали, еще до того как немцы пришли. Руководство — председатель райисполкома Полосюк, прокурор, начальник милиции… Когда уже немцы близко были, они ушли в лес. У нас леса большие, болота. Искать там замучаешься. Первый командир партизанского отряда был Изох, до войны он был учитель, а комиссар — секретарь подпольного райкома партии Зайцев. Полковник Нечепорович был… Всего в нашем районе 25 тысяч партизан было.

— В принципе, вы легко могли связываться с партизанами?

Связывались каждый день. Все знали, к кому обратиться, если надо. Но мы жили от районного центра в 20 километрах. Дороги плохие…

У нас немцы не стояли. И видели мы немцев редко. В больших деревнях, где были сельсоветы, полицаи организовывали гарнизоны. У нас гарнизон организовали в марте 42-го года. Партизаны за одну ночь в марте районный центр освободили, и все гарнизоны разгромили. За одну ночь! Порядок навели. Полицаи убежали. Некоторых побили. Потом из Бобруйска приходили многочисленные каратели. Но партизаны узнали, сделали засаду и их всех перебили. После этого немецкие самолеты-пикировщики прилетали. Увидит подводу, бомбы бросает…

— Сейчас на Украине, или «в» Украине, — как теперь правильно, я не знаю, выступают националисты, и говорят, что от партизан было вреда больше, чем пользы. А Ваше мнение?

Неправда. Националисты так говорят, потому что они сами были фашисты настоящие.

Допустим наш район. Это же сколько надо было сил немцам держать, чтобы его только блокировать, а эшелонов сколько под откос… Нет, партизаны большую, большую помощь оказали.

— Их основная претензия заключается в том, что партизан было много, и кормились они за счет местного населения. И что зачастую партизаны действовали так — забирали всю еду, которую нашли и уехали. А потом появлялись каратели…

Они, националисты, сами грабили. Вот у нас в 44-м году в марте всю деревню спалили. Каратели — специальные отряды прибалтов. Литовцы были. А ведь наши белорусы или русские к ним не ходили их жечь. И когда мы наступали, не жгли их. И когда отступали, не жгли. А они пришли и убивали людей.

— Что и из каких источников население в ваших краях во время оккупации узнавало о происходящем на фронте?

В первую очередь и в основном, мы узнавали новости от партизан. У партизан связь была, самолеты прилетали, газеты привозили, «Правду». Разносили, расклеивали. Так что мы знали про битву под Москвой, знали и про Сталинградскую битву, Курскую.

— А упаднических настроений не было, хотя бы в самое тяжелое время, когда немцы к Волге вышли?

Не было. Мы знали, что победим. У меня дядя был старший политрук в армии. Когда наши отступали, он заболел тифом и его на палатке за 20 километров принесли домой. Он пока болел читал «Войну и Мир», и мне говорил:

— Племянник, помни: мы не сдадим Москву, Кутузов сдал, а мы не сдадим. Мы победим.

И потом он ушел в партизаны, был комиссаром одного партизанского полка, майор.

— Фамилия тоже Соболь?

Нет, Юхновец.

— А когда наша Армия вернулась в ваши края?

Где-то числа 20-го июня 44-го года.

— Вас сразу забрали в армию?

Да, призвали сразу, через полевой военкомат.

— Претензий не было, что Вы остались в оккупации?

Никаких претензий не было.

— Когда наши пришли, стали выявлять пособников, полицаев и все остальное?

Те, которые участвовали в расстрелах, удрали, а которые не ушли, и сдались, им дали по 25 лет. И они отсидели.

— После призыва куда вас определили?

В запасной полк 238-й Краснознаменный ордена Суворова I степени Карачевской дивизии. Туда одни из госпиталя прибывали, а других отправляли на фронт.

— И чему Вас учили в запасном полку?

Дней двадцать, наверное, я изучал пулемет «Максим». А потом нас построили и капитан пошел вдоль строя и спрашивал:

— Как здоровье?

Боец отвечает:

— Плохое.

Следующий я, отвечаю:

— Отличное.

— Выходи.

Ему в пополнение автоматчики нужны были — пять человек, он их и выбрал.

Нас хорошо накормили, и мы пошли догонять свою новую часть. Наверное, километров 20 прошли, пока догнали. Дали нам автоматы ППШ. С диском, и 250 патронов к нему. И еще РГД-42 противотанковая, она как бутылка, ее я на пояс спереди повесил…

— Изучали «Максим», а дали автомат. Стрелять-то хоть умели?

Затвор взвел, нажал на курок и тррр… Просто поливаешь. А вот как диск заряжать? Я пачку открыл, и патроны просто наложил. Крышку закрыл. Один выстрел и все… Подполз к соседу, говорю:

— Такое дело…

Он показал мне как нужно заряжать:

— Теперь можно стрелять.

— То есть, прямо во время боя учили, как автоматом пользоваться?

Да.

— А нагрудники стальные вам не давали?

Нет. Нам и каски даже не выдали.

— Обмундирование новое сразу дали или второго срока?

Все новенькое. Из-под иголки.

— В вашей подразделении кроме автоматов что еще за вооружение было?

В роте автоматчиков были только автоматы.

— А немецким вооружением пользовались?

А зачем оно нам? И по уставу не положено.

— Как вы оцениваете немцев, с которыми Вам приходилось сталкиваться, как бойцов?

Это были не те немцы, которые наступали в 1941-м. Это были уже не вояки. Они уже руки поднимали со словами:

— Гитлер капут, Сталин гут.

У них уже Сталин — «гут» стал.

— Распространяется такое мнение, что с конца 44-го с неохотой брали в плен, мол, «что с ними связываться». У вас как было?

Неправда. Было строго запрещено расстреливать пленных. Приказ был.

— А желание было?

Как это — желание убивать человека?

— По-разному у людей судьба сложилась, может кто хоть так хотел отомстить за убитых родственников?... Вы такое не помните?

Нет, не помню.

— Насколько эффективной была политработа в вашей части?

Ну, как? Как всегда. Политруки беседы проводили. А если надо было, он с пистолетом первым поднимался и шел. Но это не политруки были. В 44-м году эта должность называлась — зам. командир роты по политчасти

— Такое впечатление, что 44-й год – это постоянный марш с короткими по времени боестолкновениями. То есть немцы отступают, где-то укрепились, день – два воюют, потом опять отступают…

Так оно и было. Сколько раз было такое: немцы отступили, 20 километров проходим – ни одного не видно. А они в это время закрепляются, и потом за каждый город дрались на смерть.

— А с другими родами войск взаимодействовали?

Как это с другими родами? У каждого свое дело. Ну, иногда нас сажали на танки. Танковый десант. Кто сел сзади — жив, как спереди — погиб.

— Немцы рассказывают, что где появился один их «тигр», там ни одного русского нету. Вы с их техникой сталкивались?

Да, я его видел.

Мы окопавшись. Командир взвода говорит:

— Тигр идет.

Я только поднял голову, командир взвода как мне подзатыльник даст, чтоб высоко не высовывался. Я гляжу: впереди наша пушка противотанковая — бабах!, и «тигр» подбили.

— Быстро подбили?

Что ты! Моментально.

— А авиация вам помогала?

Да, а как же.

— Многие ветераны вспоминая, говорят, «дай Бог, в неделю один наш самолет пролетел»…

Не знаю, не знаю. Когда надо Ил-2, те, которые штурмовики, один за другим, а на них установлены ракеты. Одни отработали и улетели, другие прилетели… Как начнут гудеть, потом немцы не сопротивляются… Так что «авиация помогала - не помогала», где надо помогала.

— А бывало, что своим попадало?

Да, бывало. «Катюши» проиграли раз, и командир поднял роту, а тут второй залп и эту роту накрыло. И это по вине командира роты получилось…

— А если вам идти в атаку, вас предупреждали, о времени артподготовки?

Допустим, наступление в шесть часов. Объявляли, что полчаса будет идти артподготовка. Допустим, с полшестого до шести. Ровно в шесть часов огонь прекращается, и идем в наступление.

И если бы порядок не соблюдался, то своих перебили бы.

— У Вас были ранения?

Да. В правое плечо. Меня в Германии уже ранило. В 45-м, когда в наступление пошли.

Нас, автоматчиков, одевали хорошо. Фуфайка, ватные брюки, валенки, зима же еще была.

Рота 90 автоматов. Это ж ливень. Бежал, и вдруг что-то меня развернуло. И еще боли не было, смотрю, фуфайка порвана. А, ранен! Но рука работала. Прибежал санинструктор, фуфайку снял, и рукав гимнастерки отрезал.

Один большой осколок пробил мне мышцы, но ни кость, ни вену, не затронул. А еще два маленьких, они сами пробили верхнюю одежду, выпали в гимнастерку – кожу не пробило. Санинструктор показал, куда идти в санчасть.

Иду, снаряды рвутся, немцы оттуда бьют, наши туда. Думаю: «Дойти бы до санчасти». Тащу свой автомат…

Добрался. Пришел в санчасть, там приняли у меня автомат.

Перевязку сделали, укол. Меня что-то в обморок потянуло. А мы к тому же почти сутки не ели… Я в обморок, дали понюхать нашатырного спирту. Потом развели спирту настоящего. Я попросил закусить. Дали мне хлеба, свиной тушенки. И тогда уже повезли меня в полевой госпиталь, который размещался в палатках.

— Я в интернете нашел представление к награждению Вас медалью «За отвагу», Приказ о награждении от имени Президиума ВС СССР подписал командир 843 стрелкового Краснознаменного ордена Александра Невского полка подподковник Припадчев.

Да, я медаль «За отвагу» получил.

— Там написано, «за то, что он в боях на подступах к городу Ломжа с 02 по 06.09.44 смело выдвигался вперед увлекал за собой остальных бойцов, при этом уничтожил 7 гитлеровцев.» А что на самом деле происходило?

А то я знаю... Стреляли…

Ломжу брал, да. И в сентябре 44-го года.

— Как награждение осуществлялось?

Я получил медаль в декабре 44-го на фронте. Приехал командир полка, замполит, командир роты. Награждаемых вызывали их строя:

— Красноармеец Соболь, выйти из строя.

Вышел.

— Товарищ подполковник красноармеец Соболь прибыл.

-— Награждается за проявленное мужество и отвагу медалью «За отвагу».

— Служу трудовому народу!

Вручили документ и медаль… А еще давали по сто грамм.

— Вы знали, что вас представили, или это было неожиданностью?

Знал. Командир взвода мне говорил, а я был самый малой в роте, и он меня Колей называл:

-— Коля, мы представили тебя к ордену «Славы» III степени.

Командирам надо было указать, что я сделал. Убил семь немцев или не убил… Стрелял… Откуда я знаю, убил или не убил?

А потом уже после войны награжден был орденом «Отечественной войны» I степени.

— Кстати о награждениях. За бои в Польше ваш полк наименован был.

Да, 843-й стрелковый Краснознаменный Осовецкий. За взятие крепости Осовец в Польше. Тогда в полку в строю осталось 250 человек. Это с трех тысяч. Крепость строила Екатерина.

Мы не смогли с ходу взять. Танки Т-34 в атаку пошли, а там 120-миллиметровая пушка. На моих глазах семь танков подбили. Танкисты выскакивают, катаются по земле. Пришла команда «Отставить». Теперь думать будем… Начали разминировать подходы.

А утром, и самолеты, и дальнобойная артиллерия, ну не видно ничего. Мы поднялись, погибло человек десять. Ворвались в крепость, а там пусто, ни одного немца, они, наверно, быстро в противоположные ворота ушли. Мы пошли по казематам, а там продуктов столько! Мы давай все свое лишнее выкидывать и набирать продуктов. А тут же сразу появился СМЕРШевцы:

— Часовых, часовых!

А мы им:

— Только попробуй отбери у нас...

— Потом вы через Польшу в Германию пошли?

Нет. В Восточной Пруссии были.

— Какие с местным населением отношения были?

В Польше, чего ни просишь у поляков, ответ один «Нет».

Немцы же тоже говорили, что русские идут, насилуют, грабят, убивают. Прийди к нему, к этому поляку:

— Пан, млеко есть?

— Не, зъели вшистко сами.

— А в уборную можно?

— И уборную вшистко забрал...

— Многие ветераны вспоминают, что поляки были «с фигой в кармане» А у немцев как?

А немецкого населения не видели. Пустые города. Они уходили.

— Сегодня с Запада звучат обвинения в адрес Красной Армии в мародерстве, в массовом насилии. Каково ваше мнение?

Я ранен был, как только вошли в Германию. Что помню — солдату было разрешено выслать домой одну посылку с любым содержимым. Даже при желании ни отнять силой, ни спросить разрешения было не у кого. Ни в домах, ни в магазинах, ни в складах — никого не было.

— Когда наши войска подошли к границам Германии, Сталин издал Приказ о запрете мародерства, его зачитали во всех ротах, эскадрильях, на кораблях. У вас не читали?

Я такого приказа не слышал.

А ведь позже разрешили посылку послать… Но мы не покупали. Просто не у кого было покупать. Выходит, мародерством занимались?...

— Что-нибудь что из лендлизовских поставок до вас доходило?

На фронте? Продукты питания американские: тушенка, колбаса, американский шпик. Одели нас перед наступлением — английские шинели, английские ботинки. Английские шинели зеленого цвета, наши серые…

— Были ли у вас какие-то контакты с нашей контрразведкой, со СМЕРШевцами?

Я сам был сотрудником СМЕРШа.

— В чем заключалась Ваша работа в СМЕРШе?

Выявлять шпионов, дезертиров. На освобожденной территории в армию многих призвали, а это могли быть и бывшие полицаи, и власовцы…

— Сейчас пишут, что могли и первого попавшегося арестовать в назидание остальным, такое было?

Как такое могло быть? Я если доложу, о ком-то, например, что вел вражескую пропаганду или еще что, то его, конечно, арестовали бы.

— А много было таких, кто агитировал за переход к немцам?

Ни одного. И кто же такое будет делать, когда мы наступаем…

— Говорят, что была проблема с западенцами в 45-м году. Они бежали к немцам, что бы потом через немцев уйти к американцам, к англичанам.

У нас такого не было.

— К спецслужбам какое было в войсках отношение?

Кто как относился, как всегда. В среднем, считали, что их работа нужна. Порядок нужен, и они наводили его.

— Как у вас относились ко второму фронту?

Черт его знает, как мы к нему относились. Мы его ждали-ждали, едва дождались. Но облегчения он не принес. А в январе 45-го нам пришлось выручать союзников и раньше времени начинать наступление. По просьбе американцев застрявших в Арденнах…

— К концу войны среди союзников звучали предложения начать боевые действия против Красной армии. Как вы думаете, что было бы тогда в результате? Мы бы их раскатали?

А кто их знает.

– Как вы окончание войны встретили?

Как и все. Стреляли. Были общие обеды, командир роты водки раздобыл, погуляли.

— А сколько праздновали, дня два – три, или сразу к службе.

Один день, это же не свадьба…