Артиллеристы

Я Вам скажу так: честно говоря, у меня страшно тяжёлое давление было летом 1942-го года, особенно вот это отступление. Когда я начинаю вспоминать, как мы вошли, скажем, в Краснодарский край, как туда отступали… Уже даже хоть я и знал предгорья Кавказа – была тоска, почему-то была страшная тоска. Понимаете? И вот сейчас, когда я начинаю вспомнинать те времена – у меня опять та тоска. Она была от того, что мы отступаем.

Нас пять или шесть человек попали в запасной артиллерийский полк. Как обычно две недели карантин, потом в баню и в часть, шесть месяцев проучился на артиллерийского наблюдателя. Старший лейтенант нас учил, он специалист был, и мы в казармах не сидели. Бинокль, буссоль, стереотруба, вот наш инструмент. Один день с буссолью работаем… как наблюдать, как ориентиры выбирать. Все как надо было.

Зима 1943-44 годов прошла в обороне. Лишь изредка проходили бои местного значения, да разведка постоянно ходила в поиски за «языками», но не всегда удачно – немцы несли службу на постах очень бдительно. Зима выдалась суровой. Снежные бураны часто заносили окопы и блиндажи. Их приходилось постоянно откапывать. В блиндажах не было печей. Спали на земляных нарах. Согревались прижавшись друг к другу. Бани нам не устраивались. Вшей у каждого было навалом. Единственное утешение – иногда приносили по 100 граммов разведенной водки. Часто водка до нас просто не доходила - ее выпивали командиры и тыловики. Оплаты за адский труд никто не требовал, так как все знали, в каких тяжелых условиях находится страна. Мы были готовы отдать Отечеству самое дорогое, что есть у человека – здоровье, а может быть и саму жизнь.

Весь запасной полк поехал. За Москвой, наверное, в Филях, наш эшелон разбомбили, попал штаб полка, все погибли, мы ближе к хвосту были. Из остатков сформировали батальон, и в бой мы вступили под Нарофоминском в январе, еще наше наступление шло, двигались мы в сторону Калужской области, помню Козельск. Помню Оптину пустынь, она не разбомбленная была, красивая. Еще мы пытались пересечь Варшавское шоссе, шли на выручку окруженным под Смоленском, Ярцево. Мы были приданы 325 стрелковой дивизии и вместе с нами действовал кавалерийский корпус Доватора, и танковая бригада Гетмана, но танки были бензиновые, броня была тонкая, горели они как факелы. Так как с нами кавалерия наступала, помню мы с товарищем собрали несколько потников войлочных, стелили лапник еловый на землю, потом эти потники, и ими же укрывались и спали. Выручка у нас не получилась, нас опять разбомбили, от батальона осталось человек 40, и нами пополнили 1096-й стрелковый полк.

Собрались командир полка, начальник штаба, я. Сидим, думаем. Я говорю: «Здесь нас шлепнут, там нас шлепнут, но там хоть свои шлепнут». Командир полка: «Тебе что, легче будет, если свои шлепнут?» Но все равно, делать нечего… Я приказал замки орудий утопить, кое как переправились, ночь блудили, вышли к своим. Нас в окопы посадили, а в это время уже тревога поднялась, видимо, фронт подсуетился – пошла авиация, задала перца немцам, а потом части опять вперед пошли.

Шли тяжелые бой за освобождение Великие Луки и Невельской наступательной операции.  За освобождения города Невель дивизии присвоено почетное наименование «Невельская». В это время мы уже входили состав 2-ой Прибалтийского фронта. После Невеля перебросили на север Белоруссии и далее Прибалтику. В освобождение Прибалтики я был в 1040 АИПТАП 22 Армий 2 Прибалтийского фронта. В Прибалтике местность была болотистая и вокруг лес, трудно было проходит болота и готовить орудии к боевым позициям через болото. Война для меня закончилась под Кенингсбергом.

Мы зарядили пушки бронебойными снарядами. Но сами-то боимся, ведь 152-мм  гаубицу не скроешь. По сути, мы могли один раз выстрелить, после чего  нас снимут. Сидим по окопчикам. Пехота перешла в наступление. Слышим,  бой идет. Смотрим: наши ребята назад побежали. А мы как стояли, так и  стоим. Гаубицы с места легко не сдвинешь. Только поглубже в ровики  забились. Затем видим, что то тут, то там замелькали немецкие шинели.  Наших солдат и не видно. Все артиллеристы в мандраже. Расстояние до  врагов все меньше и меньше.

Если в целом говорить о войне, то особенно яркие бои были у нас, когда  мы пришли в Смоленскую губернию. Там ничего, кроме труб торчащих, не  было, - ни домов, ни чего другого не существовало. Фашисты все  уничтожали на своем пути. И там же мы в первый раз увидели, как немцы  повесили наших партизан. И поэтому никакой агитации в плане патриотизма с  нами проводить было и не нужно. Меня спрашивают иногда: «А как вы были  патриотами?» Я отвечаю: никакой агитации проводить нам было не нужно.  Достаточно было все эти ужасы увидеть, как ты уже после этого становился  самым настоящим бойцом и патриотом. И ужас этого положения становился  уже в крови у нас.

Трудно их в лоб-то бить. Но четырех наша батарея подожгла наверняка. Они  горели прямо перед нами. Пока мы с этими возились, другие обошли батарею  сбоку и слева раздавили два крайних орудия. Еще два, включая наше,  попросту расстреляли в  упор. Здесь меня опять ранило, в правую ногу  выше колена. С  этого момента  уже плохо помню. Вроде как семь человек  поначалу у пушки-то было. Потом гляжу – пятеро вповалку лежат. Что-то мы  еще с подносчиком узбеком ползали там, среди горящих танков, очумелые.  Да вроде бы  как по танкистам стреляли…

Чем ближе мы подходили к границе с Латвией, тем чаще враг устраивал  заслоны. Мы уже вроде привыкли к таким ситуациям, пехота быстро занимала  позиции, артиллеристы за минуту готовили орудия к бою: огневой налёт  прямой наводкой или батальонными миномётами, штурм, бой до часа (враг  обычно в заслоне оставлял мало солдат из механизированной пехоты, ему  важно было выиграть время) и – опять на марш. Тяжёлая артиллерия не  помогала в таких стычках, так как при бездорожье они отставали, а если  успевали, то без пристрелки эффекта мало, пока установят орудия,  прибудет корректировщик, наладят телефонную связь, пройдёт больше часа, к  этому времени бой закончится.

Однажды меня и командира взвода Петухова, он из детдомовцев был, хорошо  на гитаре играл, вызывают в штаб дивизиона. Там сидит капитан, начальник  дивизии, еще какие-то люди, и нам дают задание – мы должны пересечь  линию фронта, выйти в точку, выявить артиллерийские позиции немцев и  отметить их на карте. Там же меловые горы, немцы на них сидят и за 30-40  километров видят, что у нас в тылах творится, а мы ничего не можем  увидеть. Так что у нас задача была – никого не ловить, а наблюдать,  выявить артиллерийские, минометные батареи, нанести их на карты и  вернуться обратно.

Станцию не узнать. Да её и нет. Вместо домов пепелища. Груды обгорелого  кирпича и щебня. Шифер с крыш попался нам далеко за станцией. Вдоль  насыпи, по всем железнодорожным путям разбросаны обгорелые остовы  вагонов. Скрюченные рельсы, вздыбленные шпалы…Тишина, запустение. «Мёртвая  тишина» – подумал я. Невероятно быстро всё изменилось! Всего несколько  дней назад здесь шла размеренная жизнь: шли составы, по перрону гуляли  люди, тихо говорили, смеялись, верили, ждали, любили…