Я родился 19 августа 1924-го года в Красноярском крае. Отец трудился на разных работах, был золотоискателем, а мать – домохозяйкой. Со мной росла сестра Екатерина, 1921-го года рождения. В 1933-м году мы переехали в город Симферополь Крымской АССР. Получили домик в привокзальном районе. Сначала пошел учиться в одну школу, а потом перевелся в другую, поближе к дому, хотя ученики здесь были хулиганистее. Всего до войны окончил 9 классов, только-только перевелся в десятый, как 22 июня 1941-го года объявили о том, что Германия вероломно напала на Советский Союз.
В августе 1941-го года немецкие войска приближались к Крыму, и тогда партийное руководство приняло решение отправить старшеклассников на сбор урожая в бывших еврейских и немецких колхозах, откуда население было либо эвакуировано, либо выселено. Стоял вопрос о том, чтобы не дать немцам воспользоваться выращенным урожаем. Я поехал с учениками из своей первой школы в сопровождении их учительницы. В итоге из своей школы я оказался единственным учащимся на сборе зерновых. Как точно называлось село, где мы остановились, точно не припомню, но мы находились на территории Лариндорфского национального района в степном Крыму. Немцев к тому времени всех выселили, мы поселились в самых лучших домах, в каждом из которых имелись прекрасные и ухоженные комнаты, а сами здания были облицованы плиткой. Начали убирать урожай, как могли. Мне особенно запомнился тот факт, что собранное нами зерно хранилось не в амбарах, а на чердаках. Через некоторое время стали потихоньку свозить его в колхозное управление. И однажды попали под пулеметный огонь немецкого самолета. Мы как раз приехали на телегах в колхоз, по всей видимости, летчик принял нас за какой-то военный обоз, и начал обстреливать ребят. Что сказать – детишки остаются детишками и на войне. Бедные девчонки, когда начали стрелять, разбежались по кустам, и при этом укрывались юбчонкой, как будто она могла остановить пулю. Я же сообразил, в кучу ребят не бросился, а упал в вырытую у обочины канаву, и мне удалось рассмотреть, что самолет стрелял по телегам.
Вскоре в село, где мы жили, прибыл какой-то госпиталь, и нас из домов выселили, а мы перебрались в самые примитивные хибарки. Затем мне в руки попала карта местности на немецком языке. Я ее нашел на земле, по всей видимости, выпала из пролетавшего в небе вражеского самолета. Так как я неплохо знал немецкий, то смог разобрать, что там написано. У нас учителем немецкого языка был немец-антифашист, вынужденный бежать из Германии после того, как там к власти пришел Гитлер. Так вот, на карте я увидел, что вражеские войска уже вплотную приблизились к Перекопу, а мы от Симферополя находились в нескольких десятках километров. Тогда бросился к учительнице, рассказал ей все, она забеспокоилась, побежала в управление, председатель колхоза выделил нам машину, и мы вернулись в Симферополь.
Немцы вошли в город в ночь на 2 ноября 1941-го года. К тому времени мы были настроены радио и газетами на то, что оккупация – это ужасная вещь, и наши опасения, к несчастью, полностью оправдались. Первого живого немца я увидел 3 ноября. Это был рыжий мощного телосложения парень, на груди у которого болталась металлическая бляха. Позже я узнал, что такие бляхи носила немецкая фельджандармерия. И в первый же день оккупации по Симферополю поползли слухи о том, что немцы вешают всех жителей, задержанных на улице в комендантский час. Так что мы на улицу даже носа не высовывали. Хорошо хоть, что при отступлении наша армия оставила много продовольственных складов, и мы забрали оттуда продукты, ведь местные жители старших возрастов в период Гражданской войны уже сталкивались с тем, что бывает при заходе военных частей в город.
Затем все как-то поутихло, затем в декабре 1941-го года появилось объявление о том, что оккупационные власти приказали всем евреям собраться в одном месте. В назначенный час все явились и их куда-то увели, где и расстреляли. Затем начали преследовать цыган, пошел розыск коммунистов. Тут же нашлись предатели, которые стали выдавать людей. Так, нашего немца-педагога кто-то выдал, и его как антифашиста расстреляли, а ведь это был прекрасный учитель.
После всех этих зверств люди поняли, что немцы не успокоятся, пока всех постепенно не перебьют. Появилось подполье. В школе я дружил с двумя ребятами, Сеней Кусакиным и Нечипаевым, и как-то при встрече на улице последний весьма резко отозвался о немцах. Он до войны перешел из нашей хулиганистой школы в другую, где, как считалось, ученикам давали более качественное образование. Дело в том, что его отец был интеллигентом, он в советское время даже носил при себе маленький пистолетик, и воспитывал сына грамотным человеком. Потом еще несколько раз встречались, он осторожно рассказывал мне новости с фронта, и я стал понимать, что Нечипаев каким-то образом связан с подпольем. Вскоре узнал, что у него стоял в подвале радиоприемник, по которому он слушал сообщения Совинформбюро. Он работал от электрического аккумулятора, и Нгечипаев как-то встретил меня на улице, и сообщил о том, что питание практически на исходе, и он не знает, что делать. Тогда я предложил передать ему свой аккумулятор, который мы использовали в подвале для лампочки. Зачем он мне, если нужно для дела. Так что как-то у нас сложилось, что мы друг друга стали доверять, и он начал передавать через меня различные сведения людям, жившим на окраине города.
Затем я несколько раз помогал ему перевозить оружие. Я с удивлением узнал, что в Биюк-Онларском районе создано мощная подпольная группа, занимавшаяся диверсиями на немецких складах. Нечипаев отвозил туда пистолеты, патроны к ним и гранаты, спрятанные под корзиной. До сих пор удивляюсь, как это немцы его не арестовали. Он сверху клал яички, к которым были большие охотники оккупанты, особенно румыны, они их забирали, а дальше не лезли.
Вскоре я выяснил, что наш сосед был также связан с подпольем и к 1944-му году газету «Правда» мы читали чаще, чем оккупационную прессу. Этого соседа немцы так и не раскрыли, хотя часть подполья была арестована, и при приближении советских войск к Симферополю в апреле 1944-го года он организовал из подпольщиков отряд, и раздал спрятанное им оружие. Мне досталась винтовка без магазинной защелки, но без патронов. Сосед, ставший командиром группы, сказал, что боеприпасы мы должны достать сами.
Мы вышли к ликероводочному заводу, на углу которого при немцах располагался большой склад. Начали сводить счеты, выяснять, кто был полицаем или предателем, сдавал коммунистов врагу. И тут со стороны вокзала проехала по шоссе грузовая машина, набитая немцами или румынами. Раздался выстрел и кто-то в толпе, стоявший рядом со мной, упал. До сих пор не знаю, или со стороны машины стреляли, или кто-то рядом из нас. После этого мы с отцом решили вернуться домой, а Нечипаев с его папой двинулись к входу в город, чтобы обстрелять отступающих немцев. И в итоге они оба погибли. Их похоронили в клумбе на входе в городской парк. Уже после войны эти могилы перезахоронили. На следующий день, 13 апреля 1944-го года, Красная Армия освободила Симферополь.
И буквально 15 апреля пришла к нам в дом повестка явиться в полевой военкомат, расположенный в здании около сквера имени Владимира Ильича Ленина. Мы тогда жили в доме на Архивном спуске, идти мне пришлось недолго. Прошел приемную комиссию, и тут же организовали для нас прием военной присяги. Строй призывников стоит, один из нас читает, а мы хором повторяем за ним слова. В Симферополе нам выдали форму и вооружили, после чего мы вошли в состав маршевой роты. Рядом с нами в одном строю стояли фронтовики, выписанные из госпиталя. Мне досталась десятизарядная винтовка СВТ-40, и опытные солдаты мне посоветовали ее выбросить при первой же возможности и заменить чем-нибудь другим. К счастью, вскоре эти винтовки у нас позабирали.
А дальше нам сказали, что мы маршем пойдем к селу Биюк-Озенбаш (ныне – Счастливое) Бахчисарайского района. Топали с трудом, ведь командиры сразу же двинулись быстрым темпом. И тут пришла моя очередь нести ручной пулемет ДП-27, а это больше девяти килограмм веса. Ну, я парень простой, тащу себе пулемет. Настала очередь мне передать кому-то свою ношу, оглядываюсь и понимаю, что на дороге остался один. Отстал от роты, хотя все должны идти строем и никто не имеет права отставать. Оккупация была не сахар, я вообще рос худеньким, а в голодные годы немецкого господства тем более не поправился. Так что еле-еле тащил пулемет, приклад волочил по земле. Брошу его, отойду несколько метров, после возвращаюсь к пулемету, ведь топаю последним из роты. В случае чего командиры могут меня арестовать за утрату боевого оружия, и расстреляют по законам военного времени. Иду с пулеметом, плачу, но двигаюсь вперед. И в итоге дотянул до этого чертового села.
На первом же учебном занятии инструкторы решили проверить, что мы знаем о стрелковом оружии. Кроме того, что мне дали перед освобождением Симферополя винтовку без магазинной защелки, больше никакого оружия я не знал. Первый, второй, третий ничего не могут сделать с карабином. Командир злится, по всей видимости, считает, что мы специально неучами притворяемся. Дали карабин мне, я что-то там смог сделать, тогда подвели к ручному пулемету, тому самому, что тащил. И тут запутался, много рычажков каких-то, стал соображать, как стрелять, дал очередь, и пулемет у меня с плеча соскочил, но зато я показал, что разбираюсь в оружии.
18 мая 1944-го года мы стали свидетелями выселения крымских татар. Депортировали одних стариков, женщин и детей, их рано утром выводили из домов, давали пару часов на сборы, и быстро куда-то увезли, а нас расселили по оставшимся в селе домам. И тут в нашей роте произошел интересный случай – один из призывников наотрез отказался брать в руки оружие по религиозным причинам. Нам приказали выкопать глубокую-глубокую яму, рядом поставили двух часовых, после состоялся полевой суд или трибунал, точно не знаю. Дальнейшую судьбу этого человека я не знаю.
Надо сказать, что в учебной роте мы столкнулись с двойственным отношением со стороны командиров. Одни считали нас обычными призывниками, такими же, как и все остальные, другие приравнивали чуть ли не к преступникам, раз мы остались в оккупации и, как они думали, прислуживали немцам. Как назло, нами стал командовать офицер из второй группы. Они постоянно изводил нас маршами и строевым шагов, несмотря на то, что прекрасно видел – из-за плохого питания мы еле-еле ноги передвигаем. Как-то он нас построил, и приказал: «Шагом марш!» Никакого строя нет, еле плетемся, он злится, кричит, чтобы шли строем, затем орет: «Запевай!» Где же тут запевать, когда ты ноги еле волочишь. Никто петь не стал, и тогда этот командир говорит: «Я вас наказываю. Теперь двигаемся следующим образом – 150 метров бегом, а 50 метров ползком».
Кое-как пробежали, после начали ползти. Впереди уже показалась лощина, где проводились основные занятия. Радуемся, что скоро конец мучениям. И тут солдату в возрасте, который полз слева от меня, попалась на встречу противотанковая граната. А нам на одном из занятий рассказывали, что ее ни в коем случае нельзя трогать, если поставлен взрыватель. А мой сосед взял ее и переставил на мою сторону. Я уже протянул руку ее взять, как в голове как будто что-то щелкнуло – нельзя. Так что обошел ее стороной. После окончания строевой доложил командиру о том, что на дороге осталась противотанковая граната и нужно ее обозначить, чтобы никто случайно не споткнулся об нее, а лучше всего вызвать саперов. Тот в ответ бросил: «Не твое дело!» И вот на следующий день началась тренировка по отработке команды: ««Оружие положить!» Для этого нужно сделать шаг вперед из строя и положить винтовку на землю. Только начали ее отрабатывать, как со стороны дороги прогремел страшный взрыв – это взорвалась та самая противотанковая граната. Смотрим – кто-то валяется без движения, кто-то ползет, истекая кровью. Среди нас был санинструктор, его учили делать перевязку раненым, я подбежал к командиру роты, говорю ему: «Пошлите нашего медика туда, его помощь лишней не будет!» Какое там, он так разорался, что ужас. И все матом меня кроет – туда-сюда, мать твою за ногу, возвращайся назад в строй. Ужас. А окончание этой истории я узнал уже после войны, когда меня из части отправили на заготовку двор. К тому времени уже стал старшим сержантом, повзрослел, так узнать прежнего паренька было трудно. Сели мы вечером у костра и начали травить военные байки. Завел разговор о той злополучной противотанковой гранате, и среди соседей нашелся еще один очевидец. Им оказался парень из Симферополя, знакомый мне с детства. Но он был вороватым и мы с ним частенько дрались, так что я не показал, что знаю его. И этот парень рассказал, что, будучи из-за высокого роста направляющим в колонне на тренировке, первым увидел противотанковую гранату и повернул в сторону, а потом в середине строя нашелся какой-то умник, пнул ее, и тут же произошел мощный взрыв.
Вскоре обучение завершилось и меня из-за девяти классов образования определили в полковую школу младших командиров 561-го Краснознаменного стрелкового полка 91-й Мелитопольской Краснознаменной стрелковой дивизии. Погрузили всех в эшелон и повезли в Белоруссию, высадили в Полоцке и определили в Резерв Главного Командования. Мы параллельно линии фронта двинулись в сторону Прибалтики. Во время движения произошел курьезный случай – нас учили воевать в болотистой местности, поставили мишени у болота, а мы должны были стрелять с небольшого островка на самом болоте. Только мы залегли, как со стороны мишеней из леса выскочил олень. Все офицеры тут же открыли по нему огонь, а мы лежим, ведь нельзя стрелять без команды. И никто не мог попасть в оленя, он скакал себе и скакал. Тогда командир пулеметной команды залег за пулемет и очередью убил оленя.
Первый бой у меня произошел под Митавой, за что мне в конце июля 1944-го года была объявлена благодарность Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища Иосифа Виссарионовича Сталина. Мне присвоили звание «сержант» и сделали командиром стрелкового отделения. Вооружили автоматом ППШ, были у нас и новенькие легкие ППС, но их выдавали только разведчикам. Первый бой помню очень плохо, а во втором бою местного значения 2 августа 1944-го года меня ранило. Мы наступали, и немцы открыли по нам огонь из «скрипачей», так называли шестиствольные минометы. Меня ранило в бок, и еще один осколок засел в костяшке правой руки. Дальше ничего не помню, очнулся только перевязанным в медсанбате. Там, прежде всего, дали сто грамм, потом развязали рану и обработали ее хлорэтилом, это хорошее средство. Первый раз бок разрезали, ничего не нашли, во второй раз - опять с тем же результатом. При этом наркоз не добавляли, стало больно, снова сделали разрез, и ничего не могут найти. Тогда перевязали снова рану, а нянечка, которая во время операции рядом сидела, докладывает: «Товарищ командир, а кровь-то идет!» Врачи не поверили, снова положили меня на операционный стол и только тут обнаружили две дырки от осколков в боку, перевязали их, и все.
В итоге из медсанбата отправили меня в госпиталь, расположенный в селе Нотенай примерно в восьми километрах от той операционной, где меня резали. Население из этого населенного пункта куда-то эвакуировалось, и все домики стояли пустыми, так что меня из первого и до последнего дома туда-сюда таскали и под конец лечения положили в большом зале какого-то центрального сельского здания.
При выписке я пошел забирать свою шинель и впервые такое увидел – шинели лежали сложенные боком и застеленные чем-то. Наконец нашел свою, и тут старшина, командир госпитальной охраны, заявляет, что я перепутал и это шинель мертвеца. Но я упорствую, что, не узнаю свою одежду. Тогда он показывает дырки от осколков на груди, мол, у меня должна быть перерезана артерия. Кроме того, вся правая сторона шинели была порезана осколками. И нашли те самые две дырки, где у меня в боку засели осколки. Тогда старшина говорит: «Ну, вы просто в рубашке родились!» недоуменно спрашиваю: «Товарищ старшина, а что значит «родиться в рубашке?» Тот объясняет, что так называют счастливчиков.
Вернулся в свою дивизию, и с 1 января 1945-го года в звании сержанта был назначен помкомвзвода в 1-м стрелковом батальоне родного полка. Мы к тому времени вели бои по ликвидации курляндской группировки противника, где, как нам говорили командиры, засело не меньше вражеских солдат и офицеров, чем под Сталинградом. До самого конца войны мы здесь провоевали. В конце января 1945-го года нашему взводу удалось прорваться во вражеский дзот и захватить в плен его гарнизон. За этот бой мне вручили медаль «За отвагу». И тут враг попер в контратаку, пришлось становиться за миномет, благо, меня в полковой школе научили из него стрелять. Стал наводчиком 82-мм батальонного миномета, в ходе боев смогли ликвидировать прорыв противника, и я был награжден медалью «За боевые заслуги».
В мае 1945-го года нас готовили к штурму какого-то портового города противника. Уже поговаривали, что немцы начинают сдаваться, но на нашем участке они все еще сопротивлялись. Командиры съездили верхом на рекогносцировку, нам же выдали по пачке патронов к автомату ППШ, по гранате и велели готовиться к наступлению. Вышли к какому-то лесу, наспех выкопали окопы и немного покемарили. И вдруг посреди ночи началась страшная стрельба. Все испуганно вскочили и начали выяснять, в чем же дело. Оказалось, дежурный по рации получил сообщение о том, что Германия капитулировала. Ну что же, у нас началась огромная радость, отовсюду пошла стрельба в воздух. Кидали шапки вверх, выпускали очереди вверх, а между нами бегает политработник с пистолетом и кричит: «Стойте! Прекратить стрельбу!» Но что там прекратить, кто его слушал.
- Как было организовано передвижение на марше?
- За всю войну нам один-единственный раз дали грузовики, в которые погрузили всю нашу 91-ю Мелитопольскую краснознаменную стрелковую дивизию в полном составе и перебросили на другой участок обороны для ликвидации прорыва в кольце окружения. А там мы все время топали пешком до самой Прибалтики. Когда вошли на территорию Прибалтики, стало страшновато, потому что командиры предупредили – в окрестных лесах орудуют банды националистов, называемые лесными братьями, они охотятся за одинокими советскими солдатами. И тут как назло произошел неприятный случай. Мы вошли в одно село и там в колодцах висели ведра с молоком. Мы как набросились на них, и все выпили. Какой-то сельчанин что-то бормотал о том, что нельзя пить, это к свадьбе, но кто из солдат станет там слушать. И в итоге меня хорошо пронесло. При этом мы двигаемся вперед, так что я только справлю нужду, и тут же своих догоняю. Лесных братьев все опасались. Обычно мы проходили в день от 25 до 40 километров, и все время пешком, только командир роты передвигался на лошади. Самый протяженный марш произошел только один раз и составил 57 километров. Когда остановились на привал, мы все как один рухнули на землю. Ночью просыпаюсь и вижу, что все лежат, никакого охранения, только командир роты, капитан, бодрствует. Говорю ему: «Товарищ капитан, что такое, все спят, давайте я вас сменю». Он отвечает: «Ложитесь, я раз проснулся, больше уже не усну, буду сторожить, все хорошо». Хороший был у нас командир, понимал солдата.
- Как кормили в войсках?
- На мой взгляд, великолепно. Что хорошо – никогда не было такого, чтобы ты остался голодным. Какой паек тебе положен, весь принесут. Я не курил, и другие ребята очень радовались такому факту, ведь им махорки больше достанется. Ну, иногда мне кто-то курильщиков отдаст свой сахар или еще что-то.
- Как мылись, стирались?
- Вши на фронте буквально заедали. К счастью, у нас санинструктор строго следил за этим делом, и мы регулярно стирали свои вещи. Делали так – ставили бочку на костер, сверху клали деревянные перекладины и «прожаривали» свою одежду на них. Только когда мы стояли в обороне в кольце окружения, уже весной 1945-го года, никакого мытья не было, но было уже тепло и не так хотелось купаться.
- Как относились в войсках к партии, Сталину?
- Я учил, и меня учили ходить в атаку с криком: «Вперед, за Родину! За Сталина!» Тогда отношение к партийным вопросам было весьма и весьма строгое. Когда меня на фронте решили принять в комсомол, то сразу же предупредили, что пока я себя в боях не покажу, то никакого билета не увижу. Мне его вручили в мае 1945-го года. Перед демобилизацией я стал заместителем комсорга батальона, мне уже готовились дать рекомендацию в партию, но тут произошел конфуз. На каком-то митинге я сказал, что Митаву освободили войска, состоявшие из жителей Симферополя. Посчитали, что выразился политически неверно и в итоге рекомендации не дали.
- С особым отделом не сталкивались?
- А то. Как только я прибыл в полк, меня, как окончившего девять классов, вызвал к себе в кабинет особист. Захожу, сидит за столом лейтенант, начали с ним разговаривать, беседуем-беседуем, и тут он мне заявляет, мол, надо будет сообщать ему о настроениях среди солдат, в случае чего. Отвечаю: «Извините, пожалуйста, но меня мать и отец к этому не готовили. Будьте здоровы, я не буду эти делом заниматься». И во второй раз с ним столкнулся, когда возвращался из госпиталя. Уже принял стрелковое отделение, назначили помкомвзкода, готовлю ребят к боям, и снова к особисту вызывают. Захожу в домик, а там за столом сидит все тот же парень, только теперь уже в майорских погонах! На радостях и говорю: «О-о, товарищ майор, да я с вами разговаривал под Севастополем!» Тот в ответ как заорет: «Выйти вон!» вышел за дверь, особист снова орет: «Зайдите, как положено!» Постучал, подождал разрешения на вход, захожу и докладываю: «Товарищ майор, сержант Рахманов прибыл из госпиталя для продолжения службы в своей родной части! Ваши вопросы?» отвечает сквозь зубы: «Идите, вы мне не нужны». Так что особист был под Севастополем лейтенантом, а в Прибалтике уже стал майором. Как так может быть, ума не приложу.
- Женщины в части служили?
- Да, правда, не в нашем батальоне, но мы их считали такими же солдатами, как и себя. Тяготы на фронте одни и те же. Вот те, кто из женщин работал при штабе, вели себя совершенно по-другому. Не хочу об этом вспоминать.
- Что было самым страшным на фронте?
- Безразличие. Я не боялся, что меня убьют, поэтому страха как такового не было. В атаке если бояться всего, то сердца не хватит. Но, с другой стороны, все время был уверен, что не могу не вернуться домой. Правильно сказал старшина, что я счастливчик.
| Интервью и лит.обработка: | Ю. Трифонов |
