Краснофлотцы

Мы ходили и бравировали своей смелостью, своим пренебрежением к смерти. И это было не пижонство и проявление какой-то незрелости. Мы шли умирать за свою страну сознательно. Каждый сошел на берег добровольно, прекрасно понимая, что ждет его впереди...

Долгожителей на Невском пятачке не было. В течение трех месяцев нахождения на плацдарме всех убивало или ранило. Я не стал исключением. В декабре, во время попытки расширить плацдарм, прикрывая наш фланг при вынужденном отходе огнем из пулемета, я был ранен осколками мины. Всего изрешетило.

Но самое интересное, что он выскочил из ячейки без автомата. То есть он только силой должен был меня побороть. У него автомата не было, а у меня был. Я ему прострелила ноги, подползли ребята, все помогли сделать. Но все это было как во сне. Как я соображала, как все это делать - я тогда многого не знала. Притащили мы этого немца, сдали, его допросили, перевязали, и тогда он мне дал свою фотографию и фотографию своей невесты. Сказал при этом, что его уже не будет, но чтобы его невеста знала, что он ей был верен - и все в таком духе.

Один матрос выскочил, у него орден Красной Звезды. Молодой, лет 35, хотел с катера спрыгнуть, побежал. Я кричу: "Иван, ты куда?" Он обернулся: "Игорь, убьют!" Я, как взорвался, понес на него матом. И он послушал меня, мальчишку. Ему до самой смерти наверное стыдно было, - потому что потом, после войны, я писал ему и он знал мой адрес. Но он так и не откликнулся, - и я не стал его смущать, и об этом случае никому не рассказывал

Наш корабль за время войны потопил три подводных лодки, тридцать пять сбил самолетов. Один раз налетели, в одиночном плавании, был, причем он, плавание может быть одиночным, может несколько кораблей сразу идет. Один корабль. Налетело пятнадцать самолетов. Только благодаря маневрированию, благодаря тому, что даже главный калибр был поднят против самолетов. Стреляли из главного калибра. Командиром этого первого орудия, который сбил, сразу одним выстрелом, три самолета.

Мы были прижаты к земле теми двумя пулеметами стрелявшими непрерывно. Надо было что-то решать. Я вскочил и последними патронами ударил по камню за которым лежали пулеметчики. Мне было важно чтобы они спрятались перестали вести огонь. А один из лучших наших бойцов Семен Агафонов по моему приказу бросился к этому камню метрах в 20 от нас. Он успел прыгнуть на камень и оттуда - вниз на немцев.

Я помню, как при нас расстреливали. Троих японских офицеров привели - где-то их взяли наши разведчики. Их посадили в баню, дня два повозили, а потом решили расстрелять. Мы сидим на палубе, обед, - а их выводят. Монитор приткнулся к берегу, их вывели на берег, из автоматов «вжиг», - и в воду спихнули. Ожесточаешься на войне до такой степени, что на глазах убивают людей, а мы сидим, хлебаем щи...

После того, как конвой PQ-17 был разбит, нас отправили искать отбившийся транспорт «Азербайджан». И мы обошли все побережье Новой Земли, и нашли его! Он укрылся за мыском и радио не подавал - опасался, что перехватят немецкие подлодки. Капитан, как увидел нас, дал сигнал: «Добро пожаловать на борт, будет вам и хлеб, и соль, и вода». Да.

Мешают валенки. Начинаю стаскивать их, захлебываясь, под водой. Пробкой вверх, на трехметровую волну! Руки - грабли, молочу локтями подальше от корабля, а то утянет за собой. Вокруг - головы, ящики...

Месяц я провалялся в госпитале, еле-еле выжил, а когда пришел, узнал, что моя лодка ушла в поход и не вернулась. Вместо меня взяли матроса с Щ-216, эта лодка также ушла в поход и погибла. Нашей лодке прислали нового командира с Дальнего Востока, и он не сошелся с командой. Когда моя лодка уходила, все они говорили, что идут в последний раз и просили передать мне, чтобы я написал их родным. На этой лодке находилось и все мое имущество. Оно и сейчас лежит на дне Черного моря. Уже в 90-х годах я узнал, что, скорее всего, мою лодку потопили румыны у берегов Румынии.

9 мая мы стояли в Новороссийске, обстановка к тому времени у нас была спокойная, мы тралили залив. Какой-то парень сядет, вытащит ящик патронов, и стреляет вверх целый день. Кто на гармошке, кто с себя рубашку снимает, машет. Исключительно было смотреть, ликование было большое

Самое страшное... Было у нас такое дело. В июне 1942-го, в Севастополе. Мины ставили. Пришли с ночи. Поставили катер, пошли на обед. Идем обратно с командиром. Смотрю, матрос, фамилию даже помню - Страшенко бежит от катера. Смотрю, из рубки пламя - катер горит.